И не беда, если твой ребёнок из чувства солидарности с «героическим родителем», кое где, кое что добавит по ходу повествования. Это же из благих побуждений. А потом, может в их интерпретации ваши злоключения кажутся всё более похожими на сказки. Дети всегда любят сказки «за то, что в них всё красиво и хорошо кончается».
На предприятие заехали обыденно. Народ шёл к проходной, в предчувствии предстоящего семейного вечера, отдыха на катке, в кино, театре. Эх, как далеки они ото всего только что испытанного нами. А в мыслях уже были совсем не дорожные заботы: не убежали бы кладовщики, да застать на месте такелажную бригаду. И тут повезло. Всю маету с документами отставили на завтра уже начальнику участка. Машину загнали в бокс. Прибежал запыхавшийся начальник ВОХР с арсенальщиком. С ужасом узнал, что патроны к ПМ расстрелял почти все: «Ну, вашу мать, небось все банки по дороге дырявили! А сказочки свои про шпионов будешь завтра Николаю Ивановичу докладывать. Лично! За каждый патрон и по всей форме».
Чуть было не сказал: «Да пошёл ты…!» Но пошел сам. Позвонил домой, попросил жену оповестить и жену Михаила. Жили-то в одном доме. А к вечеру, помывшись и побрившись мы с семействами сидели за празднично накрытым столом. Директор позвонил уже прямо домой. Поздравил, поблагодарил: «С меня причитается!»
Сколько помню себя и пацанов по деревне, то мы всегда были босые. От первых проталин на полях до поздней стерни от уборочной и стёклышек льда на лужах. Даже зимой на посиделки бегали босыми, обжигая о снег ступни. Доселе помнится то жгучее чувство мороза и неимоверного жара отходящих от стужи ног. Электричества и радио не было. Слушали бабушек про барскую жизнь, Колчака, рас-кулачку, ведьм и леших.
Конечно, клуб, либо школа, – туда обували чёсанки с заворотом и калоши. В школе пушистые пимы клали на группку сушить.
А в классе кто как: либо носки овечьи с калошами, а то и просто босиком. А на перерыв выходили в коридор. Раз в неделю, пока не изладили крепления на лыжи, играли «в крепости».
Раньше ВСЕ лыжи имели под ремешок крепления: продолговатое отверстие, а сделать его в лыжине, толщиной площадки для ступни где-то пару сантиметров было не просто. Станков не было НИКАКИХ: коловорот, долото, киянка и перка (столярное сверло). А для «вой-нушки» в крепости одевали чёсанки и полушубкки. Особо в деревне к осени, ещё до Покрова раздавали забитых на трудодни то, что называли потом «курятиной». Это делалось добровольно-принудительно. Дело в том, что кур разводить попросту обязывали. Так же, как выращивать чечевицу, лён и коноплю. Для последних рыли ямы, где растения вымачивали: бутили, трепали, сушили и чесали. Впоследствии, при Хрущёве, ямы ушли под силос.
Так вот полукур можно было брать без меры, хотя по безмену (стальная линейка с гирей с одной стороны и крючком – с другой. О бройлерах тогда не слышали, вот и были упомянутые недоросшие куры «полукуры».
И кто знал: сколько будет тянуть эта «кура» в том же зерне к зиме, когда начинался бой за трудодень.
Собрания начинались днём. Заканчивались далеко за полночь, когда клуб был полон семечной шелухи, а окна едва не выпирало от самосадного дыма.
Так что «куру» потому ДАВАЛИ «под трудодень»: съел синего цы-плака – недополучишь хлеба. Похлёбка из полуцыплят получалась духмяной, но совсем не мясной: хотя одной «куры» хватало наесться лишь дворовому псу Бобику.
– Эй, Курушин, беги в амбар! Кур дают! – Кричали бабы «безработному деду» – «пролетарию». И дед, известный бездельник и единоличник ел до вздутия желудка халявных пернатых. Кладовщик вынужден был отоварить тунеядца под «ничего», иначе добро вообще сгинет. А так, хоть на прополку к бабам загонят. А баб дед любил без разбора.
Бригадир так и манил на прополку: «А нешто бабы, коли надо к дохтуру по детишкам, – айда к Курушину на прополку!».
Своих детей у Курушина была дюжина. Кормились с огорода и рахит у них был семейной болезнью. Штаны в семье практически не предусматривались где-то лет до 13.
Не имело значения, какой статус имело исподнее: рейтузы, портки, галифе, брюки и сколько заплат дозволялось демонстрировать на школьных и уличных «подиумах» НА ВСЕХ видах одежды. Фуфайки и полушубки в купе с шинелями латались в местах пулевых ран.
Гардероб преображался перед браком. Каракулевая шапка – «даниловка», полупальто «москвичка» – шестикарманка, хромачи со скрипом (берёзовая кора между подошвами).
Обязательная гармонь-трёхрядка, на худой случай – балалайка. Для девчат-плюшевая кацавейка, широченные юбки и сапожки со шнуровкой. Как говорила бабушка, такие покупали ещё в Орловской губернии бабушки и прабабушки (откуда родом вся изначальная деревня). Капор на волосы шили и разукрашивали лентами сами. И завязывали его под косой на затылке. А зимой одевали неимоверные по величине шали-пледы.
