— Помяните моё слово! Спокойной ночи, дорогие!
Глава семейства поцеловал жену и дочь и вышел в спальню, оставив внимательно слушавшую разговор Кати в большом смятении.
Этим же вечером состоялась ещё одна встреча, только прошла она не в тёплой семейной обстановке, а при свете трёх свечей в маленькой комнате, закрытой ставнями, в доме известного в Варшаве сапожника Яна Килинского, члена городского магистрата. К тридцати четырём годам Ян завоевал уважение у горожан, а благодаря мастерству, связи имел обширные — как среди знати, так и среди простого люда. Чеславу пришлось на время оставить корчму, чтобы привести к нему в дом Радзимиша. Ян внимательно выслушал шляхтича, но восторга не выразил. Он в задумчивости провёл по тонким закрученным усам и произнёс:
— Дело хорошее задумано, только пока не совсем ясно, как его осуществить.
— Что не ясного? — буркнул Радзимиш. — Поднимать надо Варшаву!
— Какой шибкий ты! Поднимать! — Ян прошёлся из угла в угол. — Сильно вы Краков подняли? Шепочетесь по углам, планы вынашиваете, а дела где? Мы тут тоже, знаешь, не сидим сложа руки. С Тадеушом в переписке состоим, всё знаем.
— С самим Костюшко? — Радзимиш вытаращил глаза.
— А ты думал? Он тот человек, за которым пойдут, и мы его поддержим. Но нужны не просто слова. Пока ждём, потихоньку списки конфедератов составляем, примечаем, где, что и как. В Варшаве людей много верных. Но и врагов тоже хватает. Раньше времени голову поднимем — тут нам её и снесут.
— Так можно до смерти по норам прятаться.
— Не до смерти, не преувеличивай. Нельзя просто в одиночку городам подниматься. Полыхнуть должно везде и одновременно.
— Пан Ян верно говорит, — согласился Чеслав. — Люди-то у нас есть. Многие действуют по-тихому. Кто по городу недовольство разносит, а кто в костёлах правильной проповедью сердца распаляет. Вон, за отцом Юзефом вся его паства пойдёт, куда велит. Хоть голыми руками душить врагов Польши будет. Но нельзя раньше времени это показать. Если одна Варшава поднимется — сметут восстание. Что мы против королевской гвардии и русского гарнизона?
— С гвардией, к примеру, можно было бы договориться, — усмехнулся Килинский. — Польские солдаты со своим народом. Они тоже мечтают о возрождении великой Речи Посполитой. Если гвардия будет на нашей стороне — король Станислав помехой не станет. Его даже убивать не придётся. Пусть сидит у себя во дворце, разучивает танцы.
— Выходит, вам только русские войска помеха?
— Это самое большое препятствие, к тому же хорошо вооружённое. В отличие от нас.
— Что мешает вам раздобыть оружие? — спросил Радзимиш.
— Оружие? Где? Или пан думает, что оно свободно продаётся в лавках в большом количестве? Иди, бери, вооружай толпу!
— В Варшаве оружия достаточно, — Радзимиш пристально посмотрел Килинскому в глаза. — Нужно просто взять его.
Сапожник снова погладил усы и заходил из угла в угол. Тёмные глаза под широкими бровями не смотрели на притихших Чеслава и Радзимиша, глубокие поперечные складки у переносицы говорили о серьёзной задумчивости. Наконец, закончив размышления, Килинский повернулся к Радзимишу:
— Передай, что восстание Варшава поддержит. Люди есть и настроены они решительно. Оружие раздобудем. Но сами действовать не станем. Пусть Краков начнёт, мы выступим следом.
— На ваши слова можно положиться? — взволнованно спросил Радзимиш.
— В Варшаве все знают Яна Килинского, — усмехнулся сапожник, — и то, что моё слово твёрдое. Будем готовиться и ждать сигнала.
В течение трёх дней после посещения Кайсаровых Алексей ходил сам не свой. Образ прелестной Кати стоял перед глазами, руки помнили прикосновение её пальчиков, он понимал, что влюблён страстно и бесповоротно, радовался этому и невыносимо страдал. Ему до боли в сердце хотелось увидеть Кати, но явиться без приглашения в дом Кайсаровых не позволяла гордость и вероятность показаться навязчивым. На четвёртый день он случайно встретил подполковника, поздоровался с ним и учтиво поинтересовался здоровьем супруги и дочери.
— Благодарю за беспокойство, обе чувствуют себя вполне превосходно, — ответил Кайсаров. — Вас давеча вспоминали, велели кланяться при встрече.
— Приятно польщён. От меня тоже передавайте поклон.
Алексей взглянул на подполковника с надеждой, но тот кивнул:
— Непременно, — и отправился дальше по своим делам.
Этим же вечером Алексей отправился с Тушневым в «Весолека», чтобы заглушить душевную боль пивом и грушевой настойкой. Компания встретила его радостными возгласами и упрёками в долгом отсутствии.
— Как же так, Алёшка, променял старых товарищей на красотку! Неужто настолько хороша? — Вигель залихватски подкрутил рыжий ус и подмигнул.
— Не смей говорить о Катерине Панкратовне в таком фривольном тоне! — взвился Алексей, а потом вздохнул: — Это, господа мои любезные, не девушка, а само очарование. Нежный бутон…
— Богиня! — подхватил старший Авинов и поднял кружку. — За богиню нашего Алёшки!
Кружки сомкнулись, и после их осушения разговор пошёл живее.
— Эх, если бы она была моей богиней… — снова вздохнул Алексей.