Уставший Алексей крепко спал и не слышал, как ушли почти все со двора в церковь, как вернулись обратно и после быстрого завтрака принялись скоблить, драить, чистить, ставить опару. Он проснулся лишь около полудня и вскочил со странным чувством тревоги. Как будто только что рядом закричала Кати. Сердце бешено колотилось, хотелось сесть на коня и скакать… Куда? Зачем? Капрал встряхнул головой, отгоняя наваждение, встал, оделся и спустился вниз, чтобы принять участие в приготовлениях к Пасхе.
Пожалуй, ночь со среды на четверг Страстной седмицы в Варшаве беззаботно спали лишь ничего не подозревающие поляки — сторонники Тарговицкой конфедерации, и солдаты русского гарнизона. Многие из них готовились причаститься на утренней службе Великого четверга. Ещё до начала поста прямо на плацу соорудили вместительную церковь для православных, которая затем должна была принять верующих на Пасху. Все спали, за исключением немногочисленных караулов, несущих дежурство у арсенала и пороховых складов, а также между входом в казармы и Саксонским садом. Приближение великого христианского праздника, а также заверения польских командиров, что Варшаве нечего опасаться, окончательно убедили генерал-аншефа Игельстрома в том, что усиление охраны важных объектов и дополнительные караулы совершенно ни к чему. Идут самые строгие дни поста, когда сердца верующих очищаются от злобы и греховных помыслов. Не будут же набожные поляки действовать вопреки христианскому учению? Вон сколько костёлов, в которых ксёндзы проповедуют в эти дни смирение. До конца поста, а уж тем более в праздничную седмицу опасаться точно нечего.
Пока часть города безмятежно спала, по ночным тёмным улицам по направлению к арсеналу бесшумно двигались вереницы людей, держась поближе к стенам домов. Они стекались с окраин, выскальзывали из домов, расположенных в центре, прибывали с правого берега Вислы. Ян Килинский тоже не спал. Одетый в лёгкую броню и вооружённый длинным ножом, он раздавал указания назначенным им накануне командирам. Почти вся Варшава была поделена на участки. Составленные списки адресов сторонников Тарговицкой конфедерации и русских семей загодя были переданы командирам, чтобы их отряды действовали быстро, не оставляя возможности ускользнуть врагам Речи Посполитой. Для большей стимуляции мятежников Килинский пообещал раздать им всё имущество убитых, поэтому можно было не сомневаться, что списки тщательно изучены и, возможно, дополнены. Не спали в эту ночь и Чеслав с Радзимишем. Последний должен был командовать большим отрядом, и корчмарь уговорил родича взять на себя наведение порядка в Праге. Чеслав и сам шёл с Радзимишем, у него в предместье были свои интересы, о которых он предпочёл помалкивать. Пани Ивона, как и многие горожанки, не желала тоже оставаться в стороне. Предместье за Вислой её не влекло, и в прямую схватку корчмарка вступать не собиралась, но твёрдо решила раздобыть себе ружьё и стрелять со второго этажа по пытающимся убежать врагам Польши. Даже лавочник пан Лех, несмотря на пожилой возраст, готовился к участию в восстании. За его кропотливый труд по составлению списков, Килинский пообещал отдать имущество какого-нибудь знатного шляхтича-конфедерата в центре Варшавы, поэтому пан Лех прикидывал, в чей из домов ему лучше заглянуть с отрядом отборных головорезов. Он уже успел сговориться с несколькими заранее. Ночь подходила к завершению, все собрались и ждали, когда будет устранено главное препятствие — вооружённые караулы.
В четыре часа утра к русскому пикету, в предрассветной густой темноте стоявшему между казармами и Саксонским садом, подъехал отряд конной королевской гвардии под командованием Марека Тарживецкого. Услышав грозный оклик, он и ещё двое гвардейцев спешились и подошли к русским солдатам. Те узнали поляков, расслабились и опустили ружья.
— А не будет ли у вас огонька трубку раскурить? — осведомился Марек.
— На посту не курим да и нельзя тут, — буркнул хмурый караульный и кивнул, указывая на стоящие рядом две пушки. — Порох, сами должны понимать…
— Понимаем, понимаем, — проговорил Тарживецкий.
Сопровождавшие его гвардейцы с одобрительными кивками подошли к пушкам, заглянули в жерла, похлопали по стволам. При этом оказались совсем рядом с другими караульными.
— Нельзя, значит, нельзя. Доброй ночи.