— Рад за вас, — Марек приблизился к ней вплотную — И жалею, что опоздал. Но послушайте, — поручик быстро огляделся, — что вы здесь делаете?
— Как что? — Яся удивлённо вскинула брови. — Живу, или вы забыли об этом?
— Об этом я помню. Не пойму только, почему вы так спокойно разгуливаете по улице? Не думали, чтобы покинуть Прагу хотя бы на время?
— Зачем это?
— Разве прекрасная панянка не знает, что уже на подступах русские войска? Скоро начнётся штурм Праги.
— Вы боитесь, поручик?
— Я — нет! — Марек демонстративно расправил плечи. — Я исполню свой долг военного и патриота Польши и буду сражаться. Но мне проще было бы это делать, зная, что за спиной не находятся женщины и дети.
— Мой муж, — Яся сделала ударение на слове «муж», — считает, что женщинам и детям ничего не грозит. Прага прекрасно укреплена и выдержит любой штурм, а осаждать её не смогут из-за приближающейся зимы. Так что спокойно сражайтесь, поручик, а за нас не волнуйтесь.
— И кто же ваш муж?
— Капитан Войтовский, — горделиво вскинув голову, ответила Яся. — Позвольте, но я спешу.
Ослепительно улыбнувшись на прощание, она прошествовала мимо застывшего в изумлении Тарживецкого. Он смотрел ей вслед ещё какое-то время, потом покачал головой, вскочил на коня и отправился догонять товарищей. По дороге Марек оглядывался на встречающихся горожан и размышлял. Он не мог взять в толк, почему население предместья не переправлено на тот берег. Ладно бы оставались только мужчины, это понятно, они должны защищать свои дома. Но дети, старики и женщины — совсем другое. Их присутствие может стать катастрофой на поле боя, а в том, что предместье скоро превратится в поле боя, поручик почти не сомневался. В разговоры что штурм захлебнётся, а осады не будет, Тарживецкий не верил, зная методы действия Суворова. Полководцу уже удалось прийти к столице Польши, а по дороге разгромить большую часть армии. В Варшаве сосредоточились её остатки, коих их ещё немало. Они сопоставимы с численностью войск русских, но больше надеются не на свои силы, а на рвы и выстроенные укрепления. Марек даже пробовал достучаться до высшего командования, предлагая убрать гражданских, но получил такую отповедь, граничащую с обвинением в трусости и сеянии паники, что махнул рукой. Нескольким знакомым из Праги он шепнул, что на их месте предпочёл бы пожить на другом берегу, да посоветовал вот этой красивой панянке, а остальное — не его ума дело. Будь что будет!
19 октября к Кобылке подошёл корпус генерала Дерфельдена. Теперь вся русская армия соединилась в один мощный кулак, нацеленный на Варшаву. Суворов медлить не собирался, понимая невыгодность положения. Он тоже знал о надвигающейся зиме, а из донесений разведки хорошо представлял созданные перед Прагой укрепления, а также то, что в предместье сосредоточена почти вся армия противника. Только штурм — быстрый и внезапный по типу взятия Измаила. Начались активные учения, для штурма заготавливались плетни, фашины и лестницы, и уже 22 октября под барабанную дробь, с развевающимися знамёнами армия подошла на позиции, отстоящие от польских укреплений на расстояние дальше пушечного выстрела. Здесь встали лагерем и сразу же принялись выстраивать артиллерийские батареи. Противник должен был думать, что намечается долгая изнурительная осада. Весь следующий день артиллерия палила по укреплениям поляков, а кавалерия отвлекала внимание, изображая попытки атаковать.
Алексей тогда ещё не знал всей задумки главнокомандующего и находился в некоторой растерянности, с гиканьем скача вдоль укреплений противника. Ясность появилась вечером, когда перед построенными войсками объявили о завтрашнем штурме Праги. Вот оно, неотвратимо приближающееся отмщение! Алексея охватило волнение при мысли, что завтра они сойдутся в смертельной схватке с убийцами безоружных товарищей. Рядом отец Авиновых тихо выдохнул: «Ну что, Алексей Захарович, дождались», и многозначительно посмотрел на Громова. Угрожающий, нетерпеливый гул голосов прокатился по войску. Особо приветствовали эту новость в корпусе Ферзена, где вырвавшиеся из Варшавы солдаты и офицеры считали что сильно задолжали хлебосольным варшавянам. Суворов был прекрасно осведомлён о настроениях в войсках, поэтому велел командирам трижды зачитать его приказ, в котором отдельными пунктами прописывалось отношение к населению и к сдающимся в плен: