Крик пана Леха подхватила толпа, и вот уже вся Варшава, совсем недавно не желавшая слышать о переговорах, умоляла о пощаде.
Порывы стылого октябрьского ветра подхватывали тонкий плащ Станислава, рвали его за полы, но король не чувствовал холода. Словно застывшее со скорбным видом изваяние, он наблюдал из распахнутого окна верхнего этажа замка за гибелью своих подданных. Попытки Вавржецкого остановить штурм русских превратили ситуацию из безнадёжной в катастрофическую. Король смотрел на разгромленную Прагу и понимал, что Варшаву может постигнуть такая же судьба. Рядом, объятые ужасом, толпились придворные и члены Верховного народного совета.
— Смотрите, Ян. Смотрите и не отворачивайтесь. Вот чего вы добились своей неуступчивостью, — Станислав перевёл взгляд на Килинского. — Смерть этих несчастных на вашей совести.
— На моей? С чего бы? Их убили русские варвары только за то, что они поляки! — вскинулся сапожник. — Эти негодяи специально уничтожили мост, чтобы не дать людям уйти!
— Вы глупец, Ян, и совсем не знаете русских.
— Зато вы имели возможность узнать их очень близко, когда находились при дворе Екатерины. Если бы вы не были её марионеткой — всё сложилось бы иначе, — прошипел Килинский.
— Всё действительно сложилось бы иначе, если бы вы продолжали тачать сапоги, а не возглавили восстание в Варшаве. Теперь — вот результат, — Станислав повёл рукой. — Почти все земли Речи Посполитой под русскими, пруссаками и австрийцами. Сегодня уничтожена Прага. И если бы не великодушие русского полководца, разрушившего мост и не пустившего сюда своих солдат, завтра пришёл бы черёд Варшавы. А так нам оставили время подумать.
— Ещё не всё потеряно!
— Вы полагаете? — король взглянул на Килинского с горькой усмешкой. — Спуститесь к народу и спросите его мнение. Вы, кажется, говорили, что представляете его интересы.
Станислав запахнулся в плащ и отошёл от сапожника, давая понять об окончании беседы. Горько было осознавать, что Килинский во многом прав. Станислав всегда был и остаётся марионеткой в разных руках: Екатерины, конфедератов, Костюшко. Пешкой в королевском облачении, которая не вправе сама шагать по шахматной доске, а лишь двигаться, подчиняясь чьим-то амбициям и прихотям.
Между тем к девяти часам утра в Праге всё было закончено. Боевые действия прекратились, большая часть польского войска погибла, но несколько тысяч счастливчиков остались в живых, сдавшись в плен. Насытившиеся местью солдаты подчинились приказам командиров и прекратили побоище. Начался сбор своих раненых и погибших. Трупы неприятеля Суворов велел пока не трогать, дабы находящиеся в Варшаве устрашились последствиям сопротивления русскому войску.
Из роты Алексея, кроме Авинова, погиб ещё один кавалерист, а трое получили серьёзные ранения. Наскоро перевязав свой бок, Громов снова отправился к дому Рапацких, но нашёл его пустым и разгромленным. Выйдя из дома, Алексей столкнулся с Васильевым, разыскивающим Вигеля. Во время боя на улицах они разделились, и старшина больше его не видел. Обеспокоенный судьбой товарища, Алексей присоединился к Васильеву, и вскоре они нашли бездыханное тело Вигеля, придавленное павшей вместе со всадником лошадью. Алексей с Васильевым осторожно извлекли Вигеля. На его голове зияла рана, а лицо было залито запёкшейся кровью, рука неестественно вывернута. Алексей расстегнул ему китель и приник ухом к груди, на которой багровело пятно, потом посмотрел на Васильева и покачал головой.
— Эх, Вигель, Вигель, — проговорил он. — Как же так, дружище?
— Модест, — сказал Васильев.
— Что?
— Его звали Модестом в крещении, — повторил старшина. — Просил так его поминать в случае чего.
— Модест, значит, — Алексей коснулся лба Вигеля, — а мы и не знали. Что ж, спи спокойно, друг мой Модест.
Веки Вигеля вдруг дрогнули, он сделал два судорожных вдоха и открыл глаза, уставился на Алексея мутным взглядом и зашевелил губами, пытаясь что-то сказать.
— Живой! — воскликнул Громов. — Живой, чертяка! Напугал-то как! Васильев, бегом за носилками! Сейчас, Модест, сейчас.
Вигель покачал головой и приподнял здоровую руку.
— Что-то хочешь сказать? — Алексей наклонился ухом к окровавленным губам Вигеля.
— Ещё раз назовёшь меня Модестом — получишь в морду, — прошептал тот.