Он сделал всего три шага.
Позади него рванула граната; раздался сильнейший, какой-то лающий хрип, вместе с которым в воздух взлетел огненный шар, окутанный облаком пыли. Когда Рун упал на пол, его голова уперлась в край стены.
В полубессознательном состоянии, не видя ничего перед собой, он перекатился на спину.
Послышался звук шагов — его спутники подошли к нему.
Он неподвижно лежал плашмя на спине.
В воздухе пахло песком и дымом — но вскоре бриз освежил воздух в проходе. Сладкая, чистая струя воздуха пустыни.
— Я потащу его.
Джордан, подхватив Руна под мышки, поволок его по засыпанному песком полу.
Женщина бежала впереди.
— Смотрите! Силой взрыва гранаты камень откатило на два фута в сторону. Как мне это не пришло в голову… Они закрыли вход сюда, как в усыпальницу Христа!
—
Конечно же, Эрин поняла теперь то, что он проделал.
Корца пролез мимо закопченного взрывом камня на воздух. Посмотрел вверх. Звезды были яркими, сияние их было пронзительным, как острие бритвы, и вечным. Эти звезды наблюдали за тем, как возводилась Масада, они же были свидетелями ее разрушения.
Мощное крещендо скрежещущего камня и грохот падающих скал слились воедино — казалось, что гора развалилась окончательно. А потом наконец-то наступила долгожданная тишина.
Эрин и Джордан все еще продолжали тащить священника дальше в пустыню, не желая больше подвергаться риску. Но в конце концов они остановились.
Теплая рука сжала плечо Руна. Он заметил блеск ее янтарных глаз.
— Спасибо вам, падре, вы спасли наши жизни.
Такие простые слова. Слова, которые ему редко доводилось слышать. Как солдату Господа, ему часто доводилось по многу дней не говорить ни с кем. Та прежняя боль — он наблюдал, как эта пара обнимается под звездами, — вернулась, только сейчас она вонзалась глубже, причиняя почти непереносимые муки. Рун пристально смотрел в эти глаза.
Когда тьма скрыла его, Эрин, склонившись ближе, спросила:
— Падре Корца, а какую Книгу вы здесь искали?
Она и этот солдат сражались, убивали, теряли своих друзей — и все из-за этой Книги. Так разве они не заслужили ответа на этот вопрос? Даже по одной этой причине он должен ей сказать.
— Это Евангелие. Написанное кровью его создателя.
Ее лицо предстало перед ним в обрамлении звезд, сиявших на небосклоне за ее спиной.
— Что вы имеете в виду? Вы говорите о каком-то утраченном апокрифическом тексте?[30]
Рун слышал в ее голосе страстное стремление к знанию, но она, казалось, не поняла смысла его слов. Он повернул свою еще тяжелую голову и встретился с ней глазами. Она должна видеть, что он говорит искренне.
— Это Евангелие, — повторил он; в эту минуту над миром опустилась тьма, — собственноручно написанное Христом. Его собственной кровью.
Много сотворил Иисус пред учениками Своими чудес, о которых не написано в книге сей.
Вертолет «Еврокоптер» набирал по спирали высоту над дымящимся вулканическим кратером, образовавшимся на том месте, где прежде возвышалась Масада. Пилот с трудом преодолевал тепловые потоки, поднимающиеся от пустыни и возникшие после того, как темная песчаная завеса песка постепенно осела, давая свободу палящему солнечному жару. Лопасти перемешивали каменную пыль, двигатели надрывно завывали, всасывая засоренный воздух.
Внезапно вертолет сильно тряхнуло, и он завалился на правый борт, едва не выбросив за борт Баторию, стоявшую перед открытой дверью отсека. Она, вцепившись в поручни ограждения, напряженно всматривалась вниз. Над разрушенной вершиной горы все еще бушевало пламя. Она лицом чувствовала его жар, словно смотрела не вниз, а вверх, на солнце. На мгновение закрыв глаза, Батория мысленно перенеслась в один из летних дней своей юности, в загородный дом на берегу реки Дравы в Венгрии; представила себя сидящей в саду, наблюдающей за младшим братом Иштваном, который своим маленьким сачком пытался ловить бабочек.
Какой-то странный гул вернул ее обратно в вертолет; воспоминания отлетели прочь, и это вызвало ее раздражение. Она повернулась к лежащему на полу молодому капралу; его бледное лицо и узкие зрачки ясно свидетельствовали о том, что он пребывает в состоянии глубокого шока.
Тарек стоял на коленях на его плечах, а его брат Рафик рисовал что-то на груди парня острием своего кинжала; по его скучному лицу было видно, что занимается он этим от скуки, вызванной бездельем. Когда ему надоело и это, он, как бы в рассеянности, облизал лезвие, как будто послюнявил карандаш, готовясь писать дальше.
— Прекрати, — приказала Батория.
