– Из Рима я вернулся ни с чем. Мне пришлось силой пробиваться через линию фронта для того, чтобы снова оказаться в этом городе, который я так любил и который война буквально превратила в склеп. И когда мне попадались умирающие дети, я спасал их, забирая в свой приход. С помощью своей собственной крови я создал армию, которая защищала моих людей от этого проклятия.
Распутин жестом руки, прикрытой черным рукавом, указал на своих псаломщиков и служителей, стоявших неподалеку.
– Вы видите перед собой лишь нескольких из тех детей, что потерял Ленинград. Это ангелы, которые не умерли в грязи.
Они переступали с ноги на ногу, их блеклые глаза неотрывно смотрели на него – смотрели с поклонением.
– Доктор, а вы знаете, сколько людей погибло здесь?
Эрин покачала головой.
– Два миллиона. Два миллиона душ в городе, в котором прежде проживало три с половиной миллиона человек.
Эрин никогда прежде не сталкивалась с кем-либо, кто видел страдания и знал величину безвозвратных потерь русских.
– Я очень сожалею.
– Я не мог оставаться в стороне. – Распутин сжал свои мощные руки в кулаки. – Именно
– Ты же не спас их, – возразил Рун. – Ты превратил их в монстров. Лучше бы ты дал им возможность идти в царство Божье.
Распутин игнорировал реплику Руна, его глубоко посаженные голубые глаза пристально смотрели на Эрин.
– Вы можете смотреть в глаза умирающего ребенка, слышать, как затихает его сердцебиение, – и при этом ничего не делать? Зачем Бог дал мне эти возможности, как не для того, чтобы использовать их для спасения невинных и непорочных?
Эрин вспомнила, как она слушала, как постепенно затихало, а потом и вовсе остановилось сердцебиение ее сестрички. Вспомнила, как она молила отца отвезти их с матерью в больницу, вспомнила, как молила Господа спасти ее. Но ее отец и Бог выбрали другую судьбу этому невинному ребенку – позволили ей умереть. То, что Эрин не смогла спасти свою сестру, преследовало ее всю жизнь.
Она сунула руку в карман и коснулась пальцами лоскутка одеяльца. Вот если бы она обладала такой смелостью, как Распутин… Вот если бы она использовала свой гнев на то, чтобы бросить вызов отцу, выступить против его толкования воли Божьей… Ее сестра, возможно, была бы сейчас жива. Могла ли Эрин обвинять Распутина в том, что ей хотелось сделать самой?
– Ты развратил и испортил их. – Рун коснулся ее рукава, словно чувствовал охватившее ее горе. Распутин, опустив глаза, следил за его рукой. – Ты же не спас тех детей. Ты не дал им возможности обрести вечный мир рядом с Господом.
– Ты уверен в том, что говоришь, друг мой? – спросил Распутин. Он отвернулся от палатки и посмотрел в лицо Руну. – А ты сам обрел хоть какой-то мир, служа церкви? Когда ты предстанешь перед Богом, у кого душа будет чище? У того, кто спасал детей, или у того, кто превратил в чудовище женщину, которую любил?
Глаза Распутина в этот момент были устремлены на Эрин.
Она задрожала, почувствовав некое предостережение в этом мрачном взгляде.
Прежде чем Рун смог ответить на оскорбительный упрек Григория, их разговор прервали. Глаза всех, кроме глаз Эрин и Джордана, повернулись в сторону богато украшенного входа в храм. И снова чувства Руна были оскорблены отражением мерцающих свечей на бесчисленных изразцовых плитках, полированном мраморе колонн и позолоченных поверхностях.
Помимо всего этого он услышал приближающееся к наружной стороне двери сердцебиение. Его ритм был ему знаком,
Затем раздался стук.
Эрин с Джорданом тоже обернулись, заслышав этот сильный требовательный стук костяшек пальцев по дереву двери. Григорий поднял руку.
– Ага, кажется, ко мне пожаловали еще и другие гости. Прошу у вас прощения.
Его мрачные прихожане, окружив Руна и его спутников, повели их к апсиде.
Рун не сводил с двери пристального взгляда, напрягая все свои органы чувств в попытке угадать, кто этот таинственный гость, но сейчас запахи крови и горелой плоти, исходившие от прихожан Григория, окутывали и его тоже. Удрученный неудачей, он глубоко вдохнул и произнес про себя молитву о ниспослании терпеливости в пору бедствия и несчастий. Однако молитва не принесла желаемого успокоения.
Григорий незаметно проскользнул в вестибюль, исчезнув из поля зрения, и, открыв дверь, вышел в густые холодные сумерки.
– Мне надоело, что нас постоянно пасут, – сказал Джордан, касаясь локтем Эрин.
– Как коров, – поддержал его Рун.
– Нет, не как коров, – возразил солдат. – Как
