Моренко убедился, что с ней все в порядке, и зашагал в сторону стройки, огороженной вдалеке хлипким сетчатым заборчиком. Походка снова сделалась неторопливой, шаркающей, руки в карманы, голова в плечи. Надя быстро догнала Моренко и зашагала рядом.
За сетчатым забором деловито расхаживали работники в оранжевых жилетах и в касках. Понтон на берегу почти доделали, а гигантская голова речного царя покачивалась то ли на ветру, то ли на волнах, отчего казалось, что царевы глаза – левый больше правого – двигаются как бы по часовой стрелке, осматривая владения. Из шести палаток поставили уже четыре. На самодельной сцене из деревянных брусьев и металлических подпорок лежали клубки проводов. Пахло здесь сваркой, песком и перегноем.
Моренко постоял, в задумчивости разглядывая стройку, потом взялся пальцами за сетку.
– Не надо, – сказала Надя, вообразив, что Моренко хочет перелезть через забор, как недавно перелезал через ограждение. – Тут слева есть вход через рамку, нас, может, пропустят.
Он втянул голову в плечи, сгорбился весь – стал выглядеть как утром на вокзале, – потом отстранился, снова закурил.
– Ладно, пойдемте. Тут пока ничего интересного.
Задержался взглядом еще ненадолго и зашагал обратно, к гостинице.
Вечером была репетиция в местном театре драмы.
Женщина из администрации – Галина Сергеевна, отвечающая за культуру, – сообщила, что больше репетировать негде, разве что на природе у реки. В новеньком концерт-холле, который построили год назад, сезон опер, туда не пускают.
Но если Моренко не брезглив, то театр драмы подойдет, потому что акустика великолепная. И сам Моренко, между прочим, там репетировал и даже выступал перед членами партии много лет назад.
Галина Сергеевна сама выглядела как член партии, побывавший на том выступлении, и Наде сразу не понравилась. У нее были седые и тонкие, до прозрачности, волосы, клубком, морщинистая и чуть влажная кожа, тонкие губы и крохотные глаза, прячущиеся за толстыми стеклами очков. От Галины Сергеевны густо пахло травами вроде валерьянки, а еще все ее интонации были повелительными, будто Надя была ей чем-то обязана чуть ли не с рождения. Ко всему, она выхватила Надю в полутемном коридоре администрации, напугав до полусмерти, и тут же принялась тараторить. Надя не любила, когда хватают и тараторят. У нее начинала болеть голова.
– Знаете, милочка, – говорила старушка. – Я тоже была в вашем возрасте, молодая, дерзкая. Тоже мечтала мотаться по свету, а вышло мотаться только вдоль Волги, прогулками. Вы раз уж здесь, милочка, будьте добры, присматривайте за товарищем Моренко, а не прохлаждайтесь. В уютном кабинетике все могут. Давайте, живее, прыг в машину – и вперед, на репетицию. Я прослежу, чтобы жалоб от большого гостя не поступало.
Надя хотела возразить, но удержалась. Таких вот старушек и в Ярославской администрации тоже был полный прицеп. Они как будто жили вечно, еще со времен, когда стояли думские палаты, а может, и вовсе первобытные шалаши. Неистребимый типаж.
Поехала.
К слову, Моренко ничего не имел против репетиции в театре драмы. Он был молчалив, как и утром, курил, глядя в окно автомобиля, пока ехали по узким улочкам, огибая небольшую пробку.
Надя между делом размышляла о возвращении к прошлому. Она с рождения в Ярославле, ей, наверное, сложно понять, что чувствует человек, который родился в одном месте, потом переехал и вот через пятьдесят лет – целая вечность, если разобраться, – вернулся обратно. В голове у такого человека отпечаток прошлого, слепок воспоминаний, с которыми рос. Они там закостенели за полвека, превратились во что-то монолитное. И тут настало время пройтись по знакомым улочкам, остановиться у знакомого дома, на берегу реки или еще где-нибудь – и что? Что происходит с монолитом внутри головы? Какие эмоции возникают? Разрушаются, наверняка. Вот старый дом, окна второго этажа, за которыми проходило твое детство. Свет горит, но незнакомый, другой, чужой, и занавески другие, и лицо какое-нибудь мелькнет, тоже чужое. Рамы – и те другие, пластиковые, без форточки, дверь подъезда уже не деревянная, а металлическая, с домофоном и квадратиками разных объявлений. Скамеек нет, на которых сидели старушки. Ничего нет.
Разрушаются.
– Я в этом театре выступал, – сказал вдруг Моренко. – Звук ни к черту, как в бетонной коробке. Думал, у меня уши отвалятся. А эти старики партийные сидели, им ничего, понравилось. Ну, когда слуха нет, все едино.
– Магия музыки. – Надя выехала на еще одну узкую улицу, называемую отчего-то проспектом. – Иногда для людей не имеет значения, как звучит, если трогает что-то в душе.
– Это Аллегрова трогает что-то в душе, а моя музыка… неважно.
Погода к вечеру испортилась, с того берега Волги притянуло тучи, и, хотя было по-прежнему жарко, чувствовалось, что жара эта хрупкая и скоро отступит под напором дождя и прохладного ветра.
