У театра их ждали. Два-три журналиста (по лицам и повадкам сразу было понятно, что журналисты), кто-то из администрации, обычные жители. Моренко обступили, трясли руку, протягивали диски и журналы для подписи. Моренко же привычно подписывал – размашисто и слегка небрежно, – потом, тоже привычно, вырвался из круга обступивших, быстро поднялся по лестнице и исчез за тяжелыми дверями. Надя замешкалась, у нее не было опыта побега от поклонников, и, когда юркнула в театр тоже, обнаружила, что в фойе Моренко уже нет. У окошек кассы толпились старушки. Они кивнули на темный коридор, уходящий куда-то за лестницу. В коридоре оказалось множество служебных помещений, и за одной дверью – открытой – сидел на кожаном диване Моренко.
Небольшая комнатка с зеркалом, двумя манекенами в париках, окрашенная желтым светом лампочки на шнурке.
– Ноги помнят, – усмехнулся Моренко. – Я в этой комнатке готовился к выступлению. Первому и единственному. Закурил от нервов, а пришел папа и дал мне оплеуху.
– То выступление изменило вашу жизнь? – Надя остановилась в двери.
– Нет. Фактически нет, я и до выступления уже знал, что моя музыка покорит миллионы сердец. Но… это был мостик в большой мир. Без этого никак. Люди из партии, чиновники, все те, кто держал нити власти. Я им должен был понравиться, чтобы дали разрешение и, главное, денег. Сопроводительное письмо, хлопоты… много чего. Цинизм, панибратство, продвижение – это все оттуда. Какой бы большой талант ни был, если вы не дружите с нужными людьми, так и будете играть для русалок на берегу Волги.
Моренко улыбнулся как будто самому себе, задумчиво блуждая взглядом по комнатке.
– Больше вас не держу. Давайте завтра созвонимся, хорошо? Если что, я и по городу сам погулять могу. Наверное.
– Конечно, как скажете.
Она вернулась в холл театра и там купила кофе и бутерброд с красной рыбой. Сначала хотела быстро перекусить и вернуться в администрацию, чтобы разобрать хлам в кабинете, но тут зародилось любопытство: как же не воспользоваться случаем и не поглазеть на гениального музыканта за репетицией? Ну и что с того, что не слышала о его величии раньше? Мадонна, например, тоже обошла Надю стороной, если выражаться метафорически, и ни одной ее песни Надя сходу вспомнить не смогла бы, но, окажись Мадонна сейчас здесь, в театре драмы города Бореево, разве бы Надя не захотела остаться?
Моренко, конечно, величина иная, но все же.
Со стаканчиком кофе она отправилась по лестнице, прошмыгнула в щель приоткрытой двери и оказалась в зале, где все было типично и узнаваемо. Театры драмы провинциальных городов были такими же одинаковыми, как и администрации. Ряды кресел, портеры, ложи, сцена, люстры и лампы, под ногами зеленые ковры – и захватывающее дух ощущение грандиозности, значимости, простора.
В рядах высились редкие головы, в основном седые. Кто-то покашливал и шептался. Надя присела с краю, у прохода, пару минут цедила горячий кофе, боясь, что звуки разнесутся по залу и выдадут ее дилетантство с потрохами. Кто же пьет кофе в театре? Только шампанское!
Внезапно на сцене появился Моренко. Он изменился: плечи расправлены, подбородок вскинут, шагает широко, решительно. Нет больше скованности и напускного безразличия. В руке держал гитару, за гриф, и размахивал ею так, будто собирался приложить об пол.
Стремительно прогрохотал ботинками к стулу, упал на него, поправил микрофон и сказал громко, уверенно:
– Романс!
Тут же начал играть. И как заиграл! Надя забыла про кофе, шепчущихся седовласых в зале, да и про зал забыла тут же. Сидела с приоткрытым ртом.
Пальцы Моренко бегали по струнам, извлекая звуки, которых, наверное, никогда раньше не существовало. Звуки выстраивались в текучую мелодию, заполнявшую пространство. Мгновение – и в зале не осталось воздуха, только романс, чудесный медленный романс, перекинувший мостик из далекого прошлого в настоящее.
– Рок-баллада! – объявил Моренко, не останавливаясь.
Тут же порвался ритм, сменилась динамика, и сердце Нади застучало в висках в такт, по затылку прошла дрожь.
И потом: дворовая!
Эх, яблочко, куда ты катис-ся!
И потом: медляк!
И потом: классика! Раз, второй, третий…
…она вышла из зала на негнущихся ногах, прошла в туалет и вылила остывший кофе в раковину.
Моренко продолжал репетицию, но уже не так интенсивно. Он не выдохся, а, кажется, прошел пик задора и вернулся к своему меланхоличному настроению. Надя ушла, воспользовавшись паузой.
В пустом холле была слышна далекая мелодия, но слабо, не увлекала.
Пересохло во рту. В телефоне обнаружилось шесть сообщений от Ранникова. Рабочий день закончился, они собирались встретиться. И где же ты, любимая? Где же, милая? Перематывая сообщения, Надя чувствовала легкую горечь, как от недавнего прослушивания романса. Ответила, что скоро будет дома, пусть подъезжает, после чего вышла из театра драмы, отрезав тяжелой дверью гитарные переливы.
Секс вышел скомканный и быстрый.
С Ранниковым иногда случались фальшь-старты, особенно когда давно не виделись. Хотя, признаться, гораздо чаще он делал все как надо.
