Узнав, что перед ним украинец, говорливый пенсионер в инвалидном кресле рассказал, как тушил пожар на Чернобыльской АЭС. Илья был благодарным слушателем, а пани Весела раздраженно переминалась с ноги на ногу и сверлила взглядом пол.
– Ребята, – подвел итог Ливанов. – Главное, выдержите первые три месяца. Они будут тяжелыми, но потом станет легче. Вы полюбите свою работу. Я вам обещаю.
«Зеленые» вяло зааплодировали. Ливанов пожимал им руки и спрашивал, где они работают. Когда Илья назвал свой почтамт, Ливанов вскинул брови и сказал: «О».
– Что-то не так? – спросил Илья.
– Нет-нет, – опомнился Ливанов. – Замечательный район, много работы. Вы уж там постарайтесь, развеселите коллег. Больно они у вас серьезные.
Илья обещал стараться.
С непривычки гудели икры и ныла поясница. Треклятая тележка норовила зацепиться за бордюр, за цементные кадки. Колесики загребали палую листву и уныло попискивали. Для октября погода была непривычно теплой, к полудню Илья взопрел под курткой. Сжал зубы и волок ношу в гору. С похожей тележкой его бабушка ходила на рынок, называла эту штуку, атрибут челноков и дачников, «кравчучкой», в честь первого украинского президента, а чехи говорили: vozík. К L-образной раме крепилась синяя сумка с эмблемой почты. По правилам, ее содержимое не должно было превышать тридцати килограмм для мужчин – плевое дело, но прошлые отношения сказались на здоровье Ильи не лучшим способом.
«Пани Весела справляется, а тебе двадцать три!»
«Кравчучка» скрипела, кособочилась, тянула назад. В проекторное бюро, откуда его выперли с позором, в профуканный вуз. Он планировал пойти по маминым стопам, учился в высшей школе искусства на кафедре архитектуры, но на третьем курсе встретил любовь, и любовь скорректировала планы.
Илья стиснул металлическую ручку, стиснул челюсти и двинулся к бежевой высотке, обитатели которой ждали вестей, и он им эти вести исправно доставлял.
Нетуристическая Прага была тиха и пуста. Между домами только трава, никаких детских площадок и песочниц, тем паче – поделок из пластиковых бутылок и шин, голубятен, импровизированных тренажерных залов под открытым небом, доминошных столиков; не было даже лавочек – скрепы советских и постсоветских дворов. В последний раз Илья летал в Киев на похороны бабушки, в позапрошлом году. Чуть раньше скончался отчим. А учитывая проблемы Ильи, сложно сказать, как мамино сердце вынесло столько свалившихся несчастий.
Квартиру в Дарнице Саюновы продали. Мама моталась по Чехии, проектируя парки. Илья катил «кравчучку», полную стыда.
Сегодняшний округ состоял из торгового комплекса, – выполнено! – восьми девятиэтажек, четырнадцатиэтажного, с единственным подъездом, муравейника, по-здешнему – «панелака», и одинокого, ютящегося на отшибе činžovního důma. «Чинжовными» домами или, сокращенно, «чинжаками», звались многоквартирные типично чешские строения с внутренними двориками, скрытыми от посторонних глаз. Заканчивался пробег фирмами, расположенными в небоскребах из стекла и бетона, и это была худшая часть «прогулки». Илья с дурацкой поясной барсеткой чувствовал себя бродягой, которого вот-вот погонят метлой из царства роскоши.
«Привыкну».
Он бросил «кравчучку» у палисадника, откинул клапан, извлек две пачки, перемотанные зелеными резинками. Та, что пухлее, – обычные письма и бандероли, та, что потоньше, – письма заказные, которые надо доставить прямо в руки. Илья приободрился, в списке адресатов была рыженькая из десятой квартиры, он уже доставлял ей почту. С тех пор как Леся сказала, что дружеского секса больше не будет, он хранил верность порноактрисам.
«Сосредоточься».
Илья позвенел ключами, еле-еле нашел нужный и отворил прозрачную дверь. Подъезд, идеально чистый, благоухал лимонной цедрой. «Хороший подъезд», – подумал он. Это значило, что все ящики помечены фамилиями владельцев, фамилии набраны на компьютере и распечатаны, а не накарябаны ручкой так, что черт ногу сломит.
Илья вспомнил подъезд в хрущевке, в которой прошла его юность и жила его безответная любовь Оля Доскач: матерные стишки на штукатурке, побелка, выпаленная спичками, изувеченные кнопки в лифте. Эмигрантский снобизм, который он у себя подмечал, утрировал детали, демонизировал отрочество. Илья сорвал резинки и принялся «метать» письма в скважины.
Новотные, Фриндловы, Бенедиктовы.
Процесс успокаивал, ассоциируясь с какой-нибудь примитивной игрой для мобильников. В свое время Илья поразился, как много писем пишут европейцы. Точно нет ни «Фейсбука», ни эсэмэсок с имейлами. Дюжина конвертов на один подъезд! Понятно, большинство – от юрлиц, но и физлица строчили, аки писатель Лавкрафт. Умилительные открытки для любимых бабушек, внуков, племянников, крестников…
Дворжковы, Стегликовы, Фиаловы…
Монотонно, вниз-вверх, запинаясь на фамилиях вьетнамцев.
Зденичка, Алжбета, Вика…
