Петр вспомнил седовласого немца. Сама респектабельность, идущая в противовес с темами, которые Рихтер поднимал в долгих монологах. Бессмертная нечисть, использующая людей как скафандры. Фамильное проклятие, зарытое в саду дяди Томаша. Вампиры. Господи боже, старик плел двадцатилетнему парню про вампиров, а парень умудрился поверить…
Петр позвонил по двум номерам из трех и почувствовал противоречивую смесь облегчения и разочарования. Абонент не существовал, как не существовали призраки. Нужно звонить психиатру, и срочно.
Петр уставился в окно, на грозовые облака и потерявшийся в сердитом небе самолет. Случилось так, что его дед умер через несколько дней после наводнения, едва не уничтожившего Карлов мост и прочие архитектурные шедевры. На похоронах Петр познакомился с Рихтером. Потом они часто встречались. Старый псих зомбировал, плел небылицы, приводил ночные кошмары в качестве нерушимых аргументов. Он сказал: нужно просто следить, чтобы ящик находился в земле. И Петр следил. Словно помимо своей воли ехал в пригород – это был порыв, с которым он не мог справиться. Так, наверное, люди с синдромом навязчивых состояний не могут прекратить вновь и вновь пересчитывать камни брусчатки или выдергивать свои волосы. Ему необходимо было знать, что мумия не выбралась из могилы.
Но ведь она выбиралась.
Одиннадцать лет – с две тысячи второго по две тысячи тринадцатый – она царствовала в снах Петра. С этой слепой рожей, стянутой временем. С этими омерзительными ногтями гуля, растущими из скрюченных пальцев. Порой она не брезговала явью. Когда женские губы впервые сомкнулись на члене Петра, мумия соткалась из теней, и девушка освободила свой рот и спросила разочарованно: «Я делаю что-то не так?» Когда Петр сдавал экзамены по вождению, а потемневшее лицо вурдалака возникло в зеркале заднего вида… Из-за него Петр прослыл чудиком, не женился, едва не сдох от передоза. Из-за мумии в земле.
Нет. Из-за дедушки. И дедушкиного брата Томаша. И Рихтера…
«Третья попытка перед тем, как я начну искать рациональные способы…»
Петр поднес мобильник к уху и услышал:
– Алло?
Это его голос? Сложно сказать, они не разговаривали двенадцать лет…
– Рихтер?
– Кто это?
– Я… Петр. Вы дружили с моим дедушкой…
– Петр Мареш?
– Да.
– Здравствуйте, пан Мареш. – Собеседник, кажется, воодушевился. – Меня зовут Радим. Я знал вашего деда. И Рихтера, конечно, тоже. У вас что-то произошло?
– Произошло? – повторил Петр.
– Это связано с ящиком?
Петр прикрыл глаза.
– Да.
– Вы видели Лихо?
Петр не стал врать и прикрываться здравым смыслом.
– Видел. Во сне и…
– Я понял, – деловито сказал Радим. – Давайте встретимся. Вы могли бы подъехать сегодня… в пять, например?
– В пять… Хорошо.
Радим продиктовал адрес.
– Это бар? – спросил Петр, черкая карандашом.
– Без пары рюмок мы не сладим, – прозорливо заметил собеседник.
В шестнадцать пятьдесят Петр стоял перед заурядной господой, разместившейся на углу многоквартирного здания. Косо стелился дождь, шелестя по нейлону зонта. У крыльца, привязанный тросом к прутьям ограды, ржавел на вечном якоре велосипед: позеленевшее сиденье, запутавшаяся в спицах листва, порыжевшая цепь и мусор в притороченной к рулю корзине.
– Его хозяин пропал без вести.
Петр обернулся на бесшумно подошедшего человека: толстячок предпенсионных лет, моржовые усы, излучающий тепло взгляд и такая же неожиданно теплая ладонь.
– Зашел на пиво и исчез. – Толстячок отпустил руку Петра, поклонился. – Радим. Вы – копия пана профессора.
«Такой же псих, как дедуля», – подумал Петр.
Радим коснулся пухлыми пальцами велосипедного сиденья.
– Владелец господы оставил его здесь. Знаете, люди иногда возвращаются. Бывает, его звонок звенит сам по себе. Зовет хозяина.
– Велосипед-призрак? – Петр не удосужился замаскировать иронию. Он очень устал.
– Здесь много странных вещей, – улыбнулся Радим.
– В господе?
– Здесь. – Радим обвел жестом то ли улицу, то ли город, то ли мир. – Пойдемте?
– Рихтер уже пришел?
– Рихтер умер, – мягко сказал Радим. – Семь лет назад.
– Но тогда…
– Вам стоит поговорить с его старинными друзьями. И со старинными друзьями вашего дедушки.
Петр решил не спорить. Он закрыл зонт и переступил порог. Внутри в никотиновом чаду медитировали невзыскательные посетители. Пивница чхала на нормы Евросоюза, связанные с курением в помещениях. Обшарпанные стены украшали фотографии завсегдатаев, половина – с траурными ленточками в уголках. По телевизору транслировали хоккей.
Радим провел Петра в соседний зал, где под закопченным потолком сидела троица, достаточно старинная, чтобы быть друзьями профессора, умершего в начале столетия. Угрюмый мужик с красноватой лысиной, женщина в джинсовом комбинезоне, с копной седых волос, выбивающихся из-под банданы, и бородач, похожий на солиста ансамбля ZZ-Top. Вокруг дымящейся пепельницы стояли пивные кружки, тарелки с сухариками, чипсами и орешками и пустые рюмки.
– Позвольте представить, – сказал Радим. – Петр Мареш. Петр, это Гонщик, Линда и Бен-Бен.
