Она возилась с документами до конца рабочего дня. Вечная бюрократия была сродни мытью посуды или стирке: отключался мозг, руки работали на автомате, а монотонность затягивала. Воткнув в ухо наушник, Надя отстраненно переслушивала второй альбом Моренко, акустический. В записи участвовали все звезды советской эстрады, несколько песен давно стали классикой, и их исполняли в разных аранжировках на всех новогодних «огоньках» до сих пор. Но здесь звучали только гитара и голос. Прекрасное и убаюкивающее.
Надя даже словила ностальгию по детству, словно снова встречала праздники с родителями, украшала елку под звуки работающего телевизора, разворачивала подарки и объедалась конфетами от пуза. Хорошее было время, семейное.
Около шести заглянул Ранников. Цветы и брют не принес, зато огорошил.
– Меня сегодня вечером не жди. – Он виновато всплеснул руками. – Жена взяла билеты в новый театр. Какая-то опера, что ли. Идем семьей. Не расстраивайся, ладно? Ситуация такая.
Можно подумать, человек умеет не расстраиваться по желанию. Надя шевельнула плечом. В ухе пела Пугачева. Что-то про хрусталики льда в забытом сердце. Очень в тему.
Ранников то ли не сообразил, то ли виду не подал. Добавил:
– Надьк, они сейчас подойдут к администрации. Вызови такси на всех, пожалуйста. И мне нужно еще договоры по конкурсу подписать, тоже подготовь. Минут через десять, хорошо?
Он успел исчезнуть в коридоре, прежде чем Надя буркнула:
– Тебе надо, ты и делай.
Впрочем, а чего она ожидает? Помощница депутата. Таскать документы, вызывать такси – это ее работа, вообще-то. И все равно на душе заскребли кошки. Дурацкое выражение, но очень точное.
Через десять минут Надя вышла на крыльцо администрации. Небо хмурилось еще с утра, а сейчас и вовсе затянулось плотными лиловыми тучами. То и дело грохотало, сверкали молнии. Женщина в дежурной комнате от грохота и молний крестилась и опасливо косилась в полумрак коридора.
У крыльца, на скамейке сидели жена и дочь Ранникова. Марта нафуфырилась, будто ехала не в театр, а как минимум на церемонию награждения «Оскар». Провинциальная напыщенность, как ее называла Надя. Безвкусица. Яркая помада, грубые тени, жирные веки, дорогие одежды. Дочь Лена, в противовес, натянула черную футболку с «Королем и Шутом», которая болталась на тощем теле, воткнула кольцо в нос, крестики в уши и повесила огромную серебряную цепочку на шею. Дочь у Ранникова, с его слов, совсем от рук отбилась, но Надя не видела ничего такого, обычный подростковый протест. Переживет через несколько лет. Главное, чтобы не превратилась потом в маму… и чего в ней Ранников нашел?..
– Такси будет через три минуты. – Надя сухо улыбнулась, подойдя к жене Ранникова.
– Семушка снова опаздывает, – проскрипела Марта, бегло глянув на Надю. – Что он там возится?
– Дела.
– Ага. На жену времени нет, зато на работу полно.
Надя отвела взгляд, прижимая к груди папку с приказами на подпись. Подъехало такси, Марта и Лена загрузились на заднее сиденье. Марта продолжала ворчать на Ранникова, а он не знал, что на него ворчат, и опаздывал. Надя занервничала тоже, необъяснимо. Потом Ранников все же обнаружился. Он выскочил из дверей администрации, заторопился по ступенькам, подбежал к такси. Лицо было красное, уставшее. Поймав Надин взгляд, Ранников сконфузился, пробормотал что-то невнятное и неразборчивое, выхватил у нее из рук папку и прыгнул на переднее сиденье. До Нади донесся голос Марты: «Явился – не запылился…»
Такси умчало через площадь в сторону театра, и Наде потребовалось несколько минут, чтобы привести мысли в порядок. Снова все забушевало в груди, никак не желало успокаиваться.
Вот Ранников с женой и дочкой будут смотреть оперу, потом наверняка выпьют вина, отправятся домой. У них будет семейный ужин, что-то еще. Главное – в кругу семьи, а не в одиночестве.
А Наде это все на кой черт?..
Она вернулась в кабинет за сумочкой, после чего вышла на набережную и долго гуляла вдоль реки, ни о чем особо не думая и заглушая непутевые мысли музыкой. Тучи бежали быстрые и бесноватые, несколько раз капал редкий дождь, но до настоящего летнего ливня дело пока не доходило.
Ноги сами привели ее к зданию театра, где проходила репетиция Моренко, и она зашла внутрь, мимо гардеробной, к залу, уже издалека расслышав звуки музыки.
Моренко был на сцене вместе с другими музыкантами. В зале сидело человек десять, в основном старики и старушки. Музыка грохотала под пустыми сводами, наваливаясь акустикой на редкие уши.
Надя села где-то с краю. Моренко, снова совсем на себя не похожий, бесновался, нервничал, то и дело перебегал от одного музыканта к другому, настраивал инструменты, извлекал звуки, кричал: «Не то!», или «Здесь пунктирным заходи!», или «Вступаешь на три!» и еще что-то, Наде непонятное.
Музыка возникала нескладно, то и дело обрывалась. Не выстраивалось единой мелодии, которая бы повела Надю в глубины эмоционального кайфа. По залу растеклось напряжение, что-то не ладилось.
В конце концов Моренко устало упал на стул, уронил гитару, закричал:
