Она кое-как села, обхватив руками колени. Вдалеке мелькали огни Бореево, холмы и деревья вдоль берега тонули в темноте, а набережная тянулась цепочкой фонарей. Были видны силуэты прохожих. Особенно много их стояло у спуска, где недавно рабочие монтировали сцену. Надя увидела разбросанные части сетчатого забора, вырванные куски металлических конструкций, обрывки проводов и веревок. От сцены ничего не осталось, кроме вот этой части понтона, которую бросало на волнах, унося Надю и поролоновую голову водяного по течению, к холмам.
Глядя на удаляющуюся искореженную сцену, Надя вспомнила о Ранникове, лежащем под брезентовым укрытием. Вспомнила Галину Сергеевну, которая потрошила Ранникова, будто рыбешку. И сразу же пришло мутное, грязное воспоминание, в котором подводные твари отщипывали от мертвеца кусочки и жрали, будто десерт.
Ее стошнило снова, на глазах выступили слезы.
Понтон подбросило на волнах, и набережная исчезла в темноте.
Кто-то оказался рядом с Надей. Вздрогнув, она поняла, что это Моренко – мертвый обнаженный утопленник. Тело его разбухло и покрылось трупными пятнами. Живот был огромен, натянут, набит водой и грязью. Губы стали белые и тонкие. Волосы облепили влажное лицо.
Галлюцинация или реальность? Надя боялась проверять.
Моренко между тем сел на край понтона, свесив ноги в воду. Сказал:
– Можете меня поздравить, Надежда, я теперь муж и фактически родственник местного речного царя.
– Поздравляю, – выдавила она, чувствуя во рту привкус песка и водорослей.
– Я сказал царю, что если он не освободит вас, то мне придется играть новую мелодию до тех пор, пока все его гости не передавят друг друга в экстазе танца, – произнес Моренко. – Он хитер, как говорится, да я хитрее. К тому же у меня было время почитать былинки. Садко, богатый гость и все такое. А эти морские животины даже читать не умеют.
Он хмыкнул, разглядывая Надю грустным взглядом. Достал откуда-то фиолетовую электронку и закурил, прикрыв глаза.
– Хотелось сделать что-нибудь достойное. Спасти кому-нибудь жизнь, например. Сейчас вас доставят к берегу в целости и сохранности и отпустят на все четыре стороны. Вы теперь не во власти города. Бегите и будьте счастливы.
Она кое-что вспомнила вдруг.
– Болота. Я вернусь к ним и вытащу всех заложных покойников, как обещала. Вы уже тогда все придумали, да?
– Это уже ваша судьба, – улыбнулся Моренко, докурил и спрыгнул с понтона в воду.
Река беззвучно поглотила его. Волны тотчас успокоились, течение сделалось ровным, неторопливым. Лунный свет выхватывал из темноты голову водяного кверху носом, плывущую метрах в десяти от Нади. Речной царь должен сохранить эту голову, она ведь ему очень нравилась.
Надя легла на спину. По небу плыли звезды и редкие облака. Мысли тоже плыли, успокаиваясь.
Она вдруг вспомнила все, от приезда в Бореево до речной свадьбы. Вспомнила жабу, царя, невест, покойников и чертей. Всех-всех. Где-то в груди болезненно кольнуло. Там наверняка остались комочки грязи, которые теперь в ней навсегда.
Надя лежала так, пока понтон не прибило к пологому берегу. Потом поднялась, спустилась в траву и медленно побрела через кусты рогоза к тропинке, которую услужливо подсвечивал свет полной луны.
Что это? Откуда это? Будто уснул сидя… несколько часов на корточках просидел, мышцы так затекли, что, очухавшись, катался по ковру, стонал, не мог встать. Внутри копошились слова, звучала музыка, смутный полузабытый сюжет запутанного сна извивался червяком.
Привиделось… или лучше сказать: послышалось. Утомился с дороги, прикорнул, вот и лезет в голову всякое… Какой речной царь? Какой фестиваль? Бред же, а Надька – Надькой бывшую жену Климова звали. Сны – это, как их, чистый Фрейд. Но можно ли по Фрейду, с сигарами-пенисами и прочим извратом, объяснить слухи, окружающие зеркало Вечеры?
Климов намыливал крепко сбитое тело под душем. Платон Иванович, выслушав по телефону короткий отчет, бросил сахарную косточку, фразу: «Я в тебе не сомневался». Лучшая похвала для пса. Климов боссу про сон у зеркала, про речного царя ничего не сказал. Но мысленно к случившемуся возвращался и еще прокручивал в голове информацию из Сети.
…Тысяча восемьсот семьдесят четвертый год. В Вене открывается Рингтеатр, достойное украшение Кольцевой улицы, детища Франца Иосифа. Комические оперы пользуются большой популярностью, а среди прочих красот композитор Антон Брукнер упоминает зеркала от лучших мировых мастеров.
Тысяча восемьсот восемьдесят первый. Декабрь. В Рингтеатре дают «Сказку Гофмана» Жака Оффенбаха. В результате неполадки софиты из газовых ламп взрываются, и огонь моментально охватывает сцену. Двери эвакуационных выходов, открывающиеся внутрь, мешают толпе покинуть зал. Рингтеатр выгорает дотла, пожар убивает триста восемьдесят четыре человека; при опознании трупов впервые применена идентификация по стоматологическим картам.
