Лампа осветила изуродованное железо. Водолазы наложили брезентовые пластыри на зазубренные края пробоины и закрепили прищепками. Левидов передал лампу Кугану, а сам включил фонарь.
В мутной воде повисла парочка прозрачных, будто обескровленных рыбок. Хрупкие скелетики, красные нити пищевода. Некстати вспомнилось бледное лицо Насти, жены Левидова. Куган мотнул головой и полез в дыру.
Настя была славной девушкой, тоненькой и длинноволосой, как русалка.
Своей женитьбой Левидов гордился: она рыцарски искупала последствия опрометчивого поступка. В разговоре с товарищами по водолазной станции он шутливо называл супругу «Моя царица морская». Молодожены снимали рядом с набережной квартирку на две комнаты и кухню.
На берегу и случилось то роковое, как быстрый подъем на поверхность, недоразумение.
Настя остановила Кугана у кафешантана и зачирикала о том, что хочет сына: мальчики самостоятельные, а девочки шебутные. Пересказывала запомнившееся из книжки о младенцах. Ее бессмысленные слова баламутили что-то в его душе. Сумеречно горело небо над заливом. Угольно темнел закоулок, в который Куган и Настя как-то незаметно сместились, чтобы не мешать прохожим.
Там их и застал Левидов.
Остановился на краю света уличного фонаря, высокий и поджарый, но не взорвался, не закричал, а замер на мгновение, молча козырнул и пошел дальше. Куган обомлел. От нервности у него задергалось веко. «Вот ведь», – только и смог сказать тогда Куган. Настя заметила, что он изменился в лице, оглянулась на набережную, но под фонарем уже никого не было.
Ночью, в каюте баркаса, наполненной зловещими тенями от неспокойного моря, Куган не сомкнул глаз.
Собирался поговорить с Левидовым утром, да не решился подойти. Когда нечего объяснять, объясняться особенно трудно. Левидов держался холодно и отстраненно.
А через неделю Куган едва не умер.
Во время учебного погружения на пятнадцатиметровой глубине у него неожиданно кончился воздух. Застучало в висках, перед глазами поплыли черные круги. На поверхность его вытащили с потемневшим, дергающимся лицом и налитыми кровью глазами, готовыми вывалиться из глазниц. Две недели провел он в морском госпитале, первые несколько дней отхаркивался кровью.
Как воздушный шланг попал под станину водолазной помпы, где его передавило, лишив Кугана воздуха, осталось загадкой. Вроде как ужасная случайность, и некого слать в арестантские роты.
Куган поправился телом, но не разумом. До происшествия был прыток и весел, имел своеобразные привычки. После – перестал ходить на берег (боялся смотреть на девиц), за столом кают-компании молчал, в свободное время запирался в каюте. Единственной отдушиной стали морские питомцы.
Он перестал видеть сны. Кошмары мерещились наяву. В этих кошмарах он будто менялся с Левидовым местами: высокий, с черным лицом недоутопленника, Левидов следил за ним из темноты.
Куган видел моряков, идущих по лунной воде. У моряков были громадные желтые головы, не головы даже – понимал он, присмотревшись, – а голые черепа.
Видел гнезда из водорослей, кружащие в море.
Видел, как в окошко каюты заглядывает Черный Водолаз. В зеленой воде за стеклами водолазного шлема плавали живые глазные яблоки.
Жизнь в бригаде протекала мирно и дисциплинированно, но Куган плохо понимал, что с ним делается. Стал напряженным и замкнутым. С одной стороны, ждал нового удара, как человек, сделавший пакость (но ведь не делал!) и теперь ставший игрушкой в более сильных руках. С другой, внутренне беснуясь против Левидова (гад! гнус! душегуб!), все же сомневался: а если тот не виноват? А предъявить, выяснить все не решался…
После того погружения пропало чувство, что впереди – бездна лет: десятилетия, может, даже век – а что, вдруг он из породы долгожителей? Но теперь… теперь он боялся заглянуть дальше завтрашнего дня. Каждый новый спуск таил в себе смерть, очень близкую, приметившую его.
Возможно, Черный Водолаз был посыльным смерти. Злом из глупой легенды.
«И там, где он проплывет, рыбы жрут человечину».
Среди обломков острого металла Куган пробрался внутрь разгерметизированного отсека. Обернулся. От пробоины по обшивке прочного корпуса расползлись трещины, у подволока отошла переборка. Левидов – темный силуэт на фоне глубинных сумерек – травил с руки воздушный рукав, сигнальный конец и телефонный кабель Кугана, чтобы те не терлись о края пробоины.
Куган поднял лампу и осторожно двинулся вдоль герметичной переборки, покрытой накипью ржавчины; заденешь – поднимется ржавая муть. Перевернутый узкий шкаф неизвестного назначения усеивали тумблеры, клавиши, лампочки и круглые измерительные приборы (условные обозначения на шкалах были нечитаемы).
Куган внимательно смотрел, куда ставит пудовые калоши. Шаги отдавались глухим стуком. Внутри корпуса, как и снаружи, рядом с пробоиной, совсем не было морской растительности: водорослей, травы, грибов – необъяснимая избирательность!
