– Это у них есть, не отнять, – покивал профессор. – И шипом прихватить могут… Жаль, что убежал. Без колечка и помочь вам нечем, увы. А так вы и сами все верно сказали, товарищ водолаз. Гребень меня только смущает, не слышал, чтобы на миграционных метках гребешки делали, но в целом – паспорт это рыбий, других версий не имею. Там и возраст быть должен, и место, и какой биологической станцией выдан. А метка, похоже, старая: давно уже рыб не колечками метят, а пластинками на проволочках. Эх, жаль, что убежал…
– Жаль, – согласился Куган.
Ослепительно ярко светило воскресное солнце. В бухте стояла изумрудно-зеленая вода. В кубрике хлопали о стол костяшки домино. Матросы терли песком палубы. Капитан отдыхал в парусиновом кресле на крыше мостика.
Куган сошел на пристань и стал отдаляться от моря. Порывистый ветер гнал его по стройным улицам. Ноги путались: укушенная тварью забирала вправо, укушенная сарганом – влево. Низкорослые домики были похожи друг на друга, они перебегали с перекрестка на перекресток, создавая видимость большого города. Куган заблудился в известняковых джунглях. Раз за разом забирался на холм к «древнегреческому» храму Петра и Павла. Потом кружил вокруг здания лечебницы, вглядываясь в темноту между колоннами. В дикие карикатурные барельефы. Трамваи катили до приморского бульвара, даже там, где не было рельсовых путей. Куган непонимающе озирался, пытаясь убежать от воды. Море сочилось из подворотен. Взбираясь вверх, он обнаруживал себя на спуске; под ногами хлюпали лужи, зеленые от мелких водорослей.
Спрятавшись за облаками, померкло солнце. Снова поднялся ветер, хлестнул в лицо мелкой дождевой пылью. Прохожие несли, как плакаты, темные напряженные лица. Лица, перекошенные смертельным страхом. Рыбьи личины. На одной из боковых улиц во дворе харчевни кого-то громко тошнило. Куган позавидовал: напиться бы вдребезги, до обезьяньего визга, да только – что привидится во хмелю?
За Куганом крались, иногда подбираясь вплотную, но всегда оставаясь вне поля зрения. Ему казалось, что его преследуют мертвецы в башлыке. В темноте переулков чудились всякие страсти. За ним следили с деревьев, с фонарей, с крыш. Глаза. Неподвижные глаза на стеблях.
Куган вскинул голову на звук шагов. Вспыхнула спичка.
– Гуляешь, – сказал Левидов и затянулся папиросой.
Это не было вопросом, поэтому Куган промолчал. Левидов курил. Он словно чего-то ждал и был, по обыкновению, хмур, но Куган обрадовался встрече.
На верхнем этаже загремело фортепиано.
– Не там ищешь, – сказал Левидов.
– Кого? Русалку?
Левидов хмыкнул и дотянул окурок.
– Русалка, значит. И ты туда же. Ладно, идем.
Он развернулся и пошел вниз по пустой улице.
– Куда?
– В гости.
Куган догнал товарища.
– К кому?
– Ко мне.
У пристани сгустились сумерки.
– Уже вечер, – зачем-то сказал Куган вслух. Этот факт его удивил.
Левидов бросил на него испытующий взгляд.
Они прошли над портом, двинулись вдоль каменного парапета набережной. Куган коротко заглядывал на шагавшего рядом плечистого водолаза. Левидова он больше не боялся, напротив, испытывал к нему какое-то братское чувство.
Над улицей вырос многоглазый кирпичный дом. В дворе-колодце тяжело пахло сыростью. Они поднялись по сумрачной лестнице на третий этаж. Левидов дернул звонок.
Дверь открыла Настя в домашнем платье – хрупкая, легкая, с зелеными навыкате глазами.
– Здравствуйте, – сказал Куган. У него почему-то похолодели руки.
Настя кивнула, потупив взгляд и сложив руки на округлом животе.
– Проходите на кухню. Я чайник поставила. – Она дотронулась тонкой рукой до плеча мужа. – Захар, не крутись, дай гостю места.
В крошечную прихожую вплывал терпкий запах полыни и сладковатый мяты. На скамье лежали «Три мушкетера» в сафьяновом переплете. Куган подумал, что книгу оставила Настя, оставила здесь специально, но намека не уловил.
Разуваясь, Куган бегло осмотрел комнату: нехитрая мебель, набитые книгами этажерки, застеленная кровать. Ужасно скрипел пол, и Куган ступал аккуратно, будто в квартире лежал мертвец.
К чаю были сухари, леденцы, хлеб, малиновое варенье. Левидов постоянно поглядывал на открытую форточку, но закурить не решался. Куган сидел у подоконника и неловко грыз каменный сухарь, прихватывая его боковыми зубами. Сухарь насмешливо скрипел и почти не крошился. Куган сдался и сунул его в стакан. Ржавый чай пролился на зеленую плюшевую скатерть, напомнив закон Архимеда о вытеснении жидкости. Куган окончательно сконфузился.
– Захар мне все рассказал, – прервала молчание Настя.
– О чем? – осторожно спросил Куган. Он вспомнил сразу о нескольких вещах: о рекомпрессионной камере и губах Насти на его члене, о подворотне у кафешантана и остановившемся под фонарем Левидове.
– О встрече с русалкой. Там, на подводной шлюпке.
– Лодке, – поправил Левидов.
Настя по-птичьи скосила голову.
– Захар, ты опять акцентируешь внимание на вещах несущественных. – На кухне ее голос звучал по-новому: голос хозяйки.
– А русалка – это существенно, – поморщился Левидов.
