Покоробило: как же фальшив ее голос, ржавая, гнойная фальшь. Она сейчас будто рыба с крючком правды, застрявшим внутри. Совесть или черт его знает что – какая-то высшая безжалостная дрянь – тянет за леску, чтобы выдернуть крючок вместе с кровоточащим куском нутра, вывернуть наружу, обнажить сокровенное.
И Ксения, чувствуя, что тонет в жгучей кислоте, призналась:
– У меня в мыслях только… мелькнуло. Но я не сказала! Я молчала! Я другое говорила.
Дочь тут же припечатала ее выводом:
– Мелькнуло – а он это почувствовал.
Ксения давилась собственным молчанием, как набившейся в горло землей. Что тут скажешь! Неподвижно сидя на кровати, она чувствовала, что проваливается во тьму. Вспомнился давешний сон, в котором она легким призраком летела над ступенями лестницы в подвал.
Верочка продолжала:
– Тетя сказала: ты – та еще стерва. Я не понимала раньше, а теперь понимаю. Когда папа умер, я загадала желание. Загадала, чтоб папа после смерти попал в сказку и с ним все было хорошо. А потом – чтоб мы пришли к нему в сказку и жили все вместе, веселые и сказочные, вот! Потом тетя пришла ко мне и сказала, что папа в сказке и с ним все хорошо, он женился там на тете, они теперь вместе, и он меня ждет. А тебя никто не ждет. Таким, как ты, в сказке места нет. Сказка, она для хороших людей, а мы все хорошие – я, папа и тетя. А ты здесь останешься, тетя так сказала, здесь место для подлецов, их в сказку не пускают, даже после смерти.
Ксения изломанно дернулась – неловко, конвульсивно, марионетка в руках неопытного кукловода, – попыталась обнять дочь. Но та с ненавистью начала отбиваться от Ксениных рук, а потом плюнула матери в лицо и процедила со злостью:
– Вот тебе за папу!
Ксения влепила Верочке звонкую пощечину и тут же спохватилась: что же она натворила!
Затравленным зверенышем исподлобья смотрела девочка на мать и цедила, терзая зубами слова:
– Ты мне больше не мама! Не мама! Ты гадкая! Ты мерзкая!
Ксения лепетала:
– Девочка моя, прости, прости меня!
– Никогда не прощу! – донеслось в ответ, как бы издалека; Ксению, казалось, уносит от дочери порывом холодного ветра. – Я теперь уже жду не дождусь, когда тетя уведет меня отсюда.
Ксении казалось, что сердце стремительно гниет у нее в груди, чернеет, сморщивается, плесневеет, и вместо крови расползаются по венам вереницы трупных червей.
Ночью, лежа без сна, нераздетая, поверх одеяла, Ксения вспоминала Петра: как познакомилась с ним в баре «Солярис», где собирались фанаты старого рока шестидесятых – семидесятых годов, куда приглашали музыкантов, не игравших никаких собственных песен, одни лишь забытые хиты древних замшелых групп психоделического, гаражного рока и протопанка вроде Count Five, Fever Tree, Blue Cheer, Standells, MC5, Quicksilver Messenger Service, Bonniwell Music Machine, Chocolate Watchband, 13th Floor Elevators и прочих тому подобных.
Алена, ее бывшая однокурсница по МГГЭУ, затащила ее в тот бар, обещала клевый вечер, сногсшибательный концерт, взрыв эмоций. И не соврала. Группа из двух гитаристов и барабанщика, будто миксером, вонзалась своей музыкой в битком набитый зал. Фронтмен лихо терзал гитару, иногда перекидывал инструмент на плечи, за затылок, колдуя на струнах руками, заведенными назад, а потом, перекидывая инструмент перед собой, впивался в струны зубами и так играл, облизывая и обцеловывая свою гитару. Грязный, как и положено, слегка фонящий звук гаражного рока мешался с сигаретным дымом, лип к испарине, блестевшей на лицах одержимых музыкантов.
Ксения завороженно смотрела – но не на фронтмена, самого эффектного из троих, а на барабанщика. Тот был вдвое моложе других музыкантов и глубже всех погрузился в транс этой магии звуков, набросившей свою сеть на всех оказавшихся в баре.
Пожирая его глазами, Ксения решила про себя: «Я буду проклята, трижды проклята, если не затащу сегодня же этого мальчика в постель!» И конечно, она изо всех сил постаралась избежать проклятия, которое сама же и призывала на свою голову.
Той ночью, когда они с Петром стали любовниками, отдышавшись после первого раунда, она спросила его:
– Ну, что скажешь, на каком инструменте лучше играть – на мне или на твоей ударной установке?
– Да к чертям ее, установку! – отозвался Петр. – Я на тебе Бетховена буду играть, Пятую симфонию! Баха – Токкату и фугу ре минор!
Их любовь была водоворотом, который засасывает с непреодолимой силой в глубину, прочь от поверхностности жизни – от родственников, подруг, друзей, знакомых, от политики, новостей, житейских проблем. Их окружала не то глубокая тьма, не то слепящий свет, и все за пределами их любви меркло, теряло объем, лишалось смысла и значения.
