Ксения летела над щербатой лестницей с неровными крошащимися ступенями, и хотя не касалась их ногами, но ее мучило нелепое тошнотворное опасение, что она вот-вот оступится, упадет и кубарем покатится в жуткую неизвестность.
Лестница слишком длинная, спуск слишком долгий. Скользя по воздуху над ступенями, Ксения вдруг поняла, что ее опасения оступиться и упасть – не ее опасения, а опасения ведьмы, спускавшейся вслед за Верочкой. А Ксения… черт возьми, да она же часть этой старухи, какая-то ее эманация, клочок живого тумана, похожий на белую бабочку, с помощью которой ведьма преследует жертву. Ксению обожгло этой догадкой. Она заметалась в воздухе, теряя форму и вновь обретая ее, но продолжала – пусть зигзагами, а все ж таки лететь вниз. Ее воля была не ее волей, ее «я» принадлежало почти нечеловеческому жуткому существу, идущему за ней.
Наконец кончилась лестница, и зев подвала проглотил худенькую фигурку девочки, следом проглотил и Ксению, и ведьму. Если лестницу еще освещал кое-как слабый отблеск, лучом протянутый над нею, будто полоска ветхой марли, то подвал был до краев заполнен вязкой тьмой, в которую если всматриваться, то почувствуешь, как присасывается черная мерзость к твоим выпученным глазам и сосет их, сосет, высасывая через них и зрение, и разум, и душу.
Ничего не могла разглядеть Ксения в этой беспредметной тьме, в этом пищеводе мрака. Но она услышала звонкий и злорадный… Неужели злорадный? Да, именно такой. Злорадный Верочкин смех. А потом – истошный, полный ужаса, отчаяния и нестерпимой боли ведьмин вопль.
– Возьми ее! Возьми ее! – азартно кричала Верочка кому-то.
И это невидимое нечто, слушаясь Верочку, что-то страшное творило с преследовательницей; та визжала, будто животное, что заживо рвут на части.
Этот истошный смертный визг кромсал Ксенино сознание, лезвием проходил до самых сокровенных глубин, потрошил, выпрастывая мысли и чувства, словно кишки из вспоротого брюха.
Ксения проснулась в липкой испарине. По телу бежала дрожь, колотилось сердце, кисти рук свело судорогой, пальцы скрючились в когти хищной птицы. Таких жутких снов она не видела ни после гибели мужа, ни в детстве, когда изредка снились кошмары, в которых ее преследовали то собаки, то страшные люди, но ни разу сон не отзывался такой панической жутью.
Будто тебя нанизали на вертел и медленно проворачивают, обжаривая над языками пламенеющего ужаса.
Но самое скверное было в том, что Ксения, едва проснувшись, мельком увидела уродливую тень, которая отпрянула от нее, метнулась в сторону и слилась с сумраком спальни. Будто корявое дерево под окном бросает в комнату свой черный бегущий силуэт, когда проезжает мимо автомобиль с включенными фарами, полосующими ночь. Только никаких деревьев не росло под окнами ее квартиры на третьем этаже, и неоткуда было взяться на стенах случайным теням.
Она встала с постели, зажгла верхний свет, осмотрела комнату, заглянула в одежный шкаф, даже под разобранный диван, на котором спала, что совсем уж нелепо: под тот диван и кошка-то заползет с трудом. Все осмотрела и нигде ничего не нашла.
Утром, за завтраком, Ксения спросила Верочку, стараясь, чтобы вопрос звучал как бы между прочим, ненавязчиво:
– Ну, и что там сказала тебе тетя? И вообще, что за тетя, интересно узнать?
Верочка молча помотала головой, глядя на мать широко распахнутыми глазами, в которых Ксения увидела мольбу и страх. Взгляд – словно крик. Отчаянный, надрывный крик. «Молчи, мама, молчи! Прошу тебя, миленькая, молчи!» – вот что прочла Ксения в том пронзительном взгляде.
И – промолчала. Ей самой стало не по себе. Вернулся недавний ночной страх. Реальность вновь сделалась зыбкой, смешавшись с призрачными токами дурного сна. Нахлынуло чувство, что они с дочерью ступили на минное поле и одно неловкое движение разбудит ужас, дремлющий под пленкой обыденности.
Завтрак доканчивали в болезненном, судорожном молчании.
День был субботний, и Ксения, созвонившись с подругой Аленой, договорилась о встрече, сказала, что дело очень важное и разговор серьезный. Кратко обрисовала ситуацию.
Алена увлекалась эзотерикой, и Ксении нужен был ее совет. Сама она не верила ни в какой мистицизм, да и вообще не верила ни во что, кроме здравого смысла. Высшее экономическое образование служило ей противоядием от любых суеверий. Но вот Алена с ее двумя высшими – тем же экономическим и плюс к тому филологическим, – как ни странно, не отвергала все сверхъестественное, хотя и относилась со скепсисом ко многим явлениям из этой мутной области. Ко многим, но не ко всем. Определенный пласт мистических явлений Алена признавала со всей серьезностью. А Ксения сейчас, похоже, влипла в какую-то мистическую дрянь.
Несмотря на весь свой рационализм, она все-таки чувствовала, что где-то под разумом копошится гадостный червь, подтачивает подлым и постыдным страхом, проедает червоточины, и тянет оттуда стылым сквозняком иррациональной жути.
