— Как вам известно, Кембридж Фродшем обладал немалыми дарованиями: он умел кого угодно вывести из себя, даже самого спокойного и уравновешенного человека. Когда он уезжал в город, чтобы повидать кого-то в министерстве, другие учителя могли себе позволить спокойно погулять во дворе или, положив ноги на стол, покурить, поболтать, пошутить, посмеяться вместе с нами — учениками. Но стоило им издали заметить Фродшема или его «фольксваген», они тут же приводили себя в порядок, быстро выкидывали окурки в окно или давили их ногами. А ведь они были белые; как же умудрился Фродшем нагнать на них такого страху? Как сумел он их так запугать? Мы рассуждали об этом, лежа на железных койках в спальнях, мы поражались этому, надраивая по утрам полы. Возбужденно обсуждали мы особенности характера белого человека, ежедневно в пять часов утра обливаясь голодным душем. «Фродшем — это сила», — говорили мы. Ему бы следовало быть губернатором или еще кем-нибудь в этом роде, а не просто директором школы, но, рассказывают, он сам отказался. Это заставляло нас относиться к нему с еще большим благоговением. Вы бы послушали, как мы распутывали узелки его жизни, узнавали все новые легенды о его любовных связях, и самой большой загадкой, пожалуй, было то, как мы узнавали это. В Кембридже он был одним из самых способных студентов, это мы знали, знали даже, что он имел обыкновение поправлять профессоров. Он отличался большой храбростью, воевал в Турции, в Палестине и в Бирме, а однажды в одиночку остановил немецкий танк — за что королева наградила его медалью или чем-то еще. В Бирме он был ранен в ногу, и ему предоставили отпуск. О чем он думал, возвращаясь героем домой? Мы представляли себе, как он достает бумажник и тревожными глазами смотрит на фотографию той, что дала ему силы выдержать все эти кампании, пески Сахары, джунгли Юго-Восточной Азии, гром орудий, взрывы бомб, снарядов и мин. Поезд подпрыгивал на стыках рельсов, сердце его стучало, воображение забегало далеко вперед. Она принадлежит ему, принадлежит ему, но, когда он приехал, его ждало горькое разочарование. Он пошел в церковь и стал молиться. Он молился до тех пор, пока не услышал ответивший ему голос. Он должен поехать в Африку, чтобы служить там богу и, быть может, умереть, оставив после себя узкий след… такие следы оставляют подвижники духа. Он так и не простил женщину, которая сбежала с другим солдатом, вернувшимся с войны раньше, он проклял всех женщин. Свою любовь он отдал собакам. В наше время у него была маленькая собачка по кличке Лиззи. Она всегда сопровождала его в класс, к церковной службе, в Найроби — куда бы он ни направлялся. Его настроение обычно зависело от нее. Если она болела, он становился раздражительным и нетерпимым и выглядел совсем одиноким, покинутым. Лиззи, «фольксваген» и Фродшем… Мы называли их тремя мушкетерами нашей школы, настолько они были неразлучны.
И вот Лиззи сдохла.
Что-то надломилось в Фродшеме. Он не мог больше вести занятия, не мог молиться. Морщины на его лице сразу залегли глубже, глаза стали бесцветными, говорил ли он, молчал ли — мысли его были где-то далеко. Он и в самом деле был так одинок, что до некоторой степени мы прониклись к нему жалостью. Но мы не могли понять его. Собаки дохли в наших деревнях, собаки дохли на дорогах, мы гонялись за ними по полям и горным склонам, а когда нам удавалось попасть в собаку камнем и она удирала, прихрамывая, мы гоготали до слез. Настоящие собаки нужны для охоты на антилоп и кроликов, смелые, отважные собаки охраняют стада и дома от гиен и воров. Но Лиззи была совсем другая, чего ж из-за нее-то так убиваться?
Он созвал школьное собрание. Мы думали, что будет очередная лекция о бойскаутах, Англии, Кембридже и истории мира от кельтских времен до появления новых государств в Азии и Африке. Но то, что он сказал, вызвало всеобщий хохот, у меня даже все заболело внутри от смеха. Он говорил о роли домашних животных в человеческой жизни; он говорил, что в цивилизованных странах забота о домашних животных неразрывно связана с уважением людей друг к другу и научила их более глубокой любви к богу. Школа содрогнулась от хохота. Фродшем разъярился, он сказал, что африканцы бесчувственны. Но несмотря на его гнев, мы продолжали смеяться, потому что говорил он совершенно непонятные вещи и мы просто не могли поверить своим ушам. И в самом деле, кто когда-нибудь слышал, чтобы собаке устраивали похороны, как человеку?
Он велел школьному старосте отобрать из каждого класса по четыре мальчика для рытья могилки изготовления гроба для Лиззи. Он потребовал также, чтобы были выделены носильщики. Староста сначала вызвал добровольцев. Мы все опустили головы, опасаясь, как бы он нас не назвал. Добровольцев не нашлось, и староста сам назначил нескольких человек. Они отказались. Мы все поголовно отказались. Фродшем столкнулся с открытым неповиновением.
Он объявил, что исключает из школы тех ребят, которых назначил староста.
Мы объявили всеобщую забастовку.
