— Посмотрим, — теперь уже угрожающе произнес Мунира, — однако на вашем месте я бы начал подыскивать себе работу в другой школе! А еще целесообразнее было бы вам попытаться попасть в институт усовершенствования учителей.
Счастливый новый год. Сочная густая трава. Кочующие скотоводы вновь возвратятся на равнину. Прольются новые дожди. Зазеленеют новые травы. Созреет новый урожай. Мы наедимся досыта и забудем засуху прошлых лет. Мы не забудем Муниру, Карегу, Абдуллу и Ванджу. Они нас спасли. Их знание городской жизни, их городские связи. И ослика мы не забудем, да-да, ослика Абдуллы. Он разгуливал теперь, где ему вздумается, и женщины и дети наперебой кормили его из рук кукурузой. На сей раз никто — даже Нжугуна — не жаловался на то, что он ест слишком много травы. Мы часто одалживали его у хозяина, чтобы возить на большие базары в Руваини наши продукты и привозить оттуда городские товары. Так за небольшую плату он стал нашим осликом. Люди говорили про доброту Абдуллы. Да благословит его господь. Посмотрите, что он сделал для Иосифа. Послал его учиться. А сам, этот невоспетый герой нашей борьбы за свободу, без посторонней помощи справляется со всей работой в лавке — и это с одной-то ногой! — и никогда ни на что не Жалуется. Иногда, правда, он уходит в себя, но мы его понимаем. Зато в периоды хорошего настроения он с лихвой искупает те мрачные минуты, рассказывая свои истории, ставшие частью илморогских легенд.
Да, прольются дожди. Созреет урожай. Мы всегда будем помнить героев, оказавшихся среди нас. Мы всегда будем петь о походе через равнину. Да благословит господь старую женщину. Засуха скоро превратится в тусклый мираж где-то далеко за горизонтом. У нас говорят, что тысячелетний голод утоляется одной трапезой. Пусть сгинут вместе с засухой дурные мысли и страшные воспоминания! Всё, кроме исторического похода. Об этом мы всегда будем вспоминать, хотя член парламента от нашего округа так и не приехал к нам, чтобы объяснить все, что произошло. Пусть будет так, говорили мы в первые месяцы нового года; мы не знали тогда, что через год наш поход, подобно богу, который никому не позволит забыть свою щедрость, пришлет из прошлого своих гонцов, чтобы преобразить Илморог и изменить до неузнаваемости всю нашу жизнь. Илморог и мы вместе с ним и в самом деле изменились до неузнаваемости.
Но все это еще впереди. А пока, в начале этой грандиозной эпохи, мы говорили, шептались, сплетничали о полицейском начальнике и о полицейских, которые приезжали в новый участок, жили там с неделю и снова уезжали. Мы посмеивались над священниками, которые приехали из далеких городов, чтобы читать свои проповеди перед пустыми скамьями. Потому что ни один житель Илморога не хотел переступить порог нового здания.
Годфри Мунира, который давным-давно не садился на своего «железного коня», как-то однажды снова сел на него и с бешеной скоростью носился по Илморогу; незаправленная рубаха трепыхалась на ветру у него за спиной, как сломанное крыло птицы. Он почти все время проводил в одиночестве и даже в лавку Абдуллы редко заглядывал.
Карегу в эти дни видели, как правило, вместе с Ванджей. Что произошло между ним и Мунирой? Странно, очень странно, говорили мы друг другу, не понимая, в чем суть дела.
Но скоро мы все были заинтригованы, тронуты и восхищены расцветом юношеской любви; мы шептали друг другу: вот он, чудесный божий дар. Дружно взойдут и зазеленеют всходы новых хлебов. Мы наедимся досыта и отметим праздник урожая тенгетой.
Позже, через несколько лет, в илморогском полицейском участке Мунира попытается воссоздать тогдашнюю атмосферу в деревне, которая целиком и полностью определялась отношениями между Ванджей и Карегой. Он сделает это почти теми же словами, как будто отвечая на вопрос, томившийся в наших душах, когда мы наблюдали за разыгрывающейся на наших глазах драмой, заставившей даже стариков вспомнить молодость и любовные утехи под кустами или в зарослях кукурузы.
«Да, я мог попытаться его спасти, — писал Мунира, стараясь объяснить факты в свете минувших лет и событий. — Возможно, мне удалось бы его спасти. Мысль об этом доставляет мне боль. О том, что я мог спасти его, человека, стремившегося к миру и установлению истинных связей между событиями. Вместо этого я подтолкнул его в роковые объятия женщины, подобные тем, что погубили многих замечательных людей в течение столетий. Мне-то это следовало знать. Разве я сам не оказался жертвой этих коварных объятий?
