Я пытался, я отчаянно боролся, стремясь высвободиться из них, но безуспешно. Вы помните, я наблюдал, как она постепенно удаляется от меня на нейтральную территорию, держась в стороне от наших испытующих и ищущих глаз? Это началось после приезда в Илморог Кареги. Какое это имеет значение, успокаивал я себя. Меня это не касается — разве я не оставил все позади? Я был стражем божьим в сумеречном свете где-то на грани сна и пробуждения, и разве я не собираюсь там и пребывать и не тревожить сумеречный покой порывами страсти? Сначала мне казалось, что ее преображение меня восхищает. Она не была больше такой, как прежде, когда буквально места себе не находила и пожирала людей своими широко раскрытыми, оценивающими глазами, быть может, скрывавшими злость за внешней добротой. В течение короткого времени, когда ее руки соприкоснулись с землей и пока шла подготовка к походу в город, глаза ее все чаще теряли неестественный блеск и приобретали мягкость и приветливость. В ней исчезала присущая горожанкам округлость линий, появлялась прелестная угловатость крестьянки. Я испытал боль, когда один или два раза снова захотел повторить ту ночь полнолуния, а она осадила меня.
Тогда мне казалось, что я ее понимаю. Разве не мне говорила она о прошлых и недавних страданиях в городе? Ей нужно было время, чтобы оправиться, утешал я себя, и надеялся, что мне представится случай во время похода в город. Я ждал… ждал… чтобы получить пощечину, испытать шок в ту ночь, когда мы пили тенгету. Полтора дня, пока Карега спал, точно под действием снотворного, я все передумал снова и понял, что я и в самом деле был слишком сдержанным, нерешительным. Пора мне взять инициативу в свои руки, сделать хоть какой-то шаг, пусть самый маленький, который привел бы цепь в движение. Я постепенно приходил в неистовство, чувствовал, что рассказ об отце и Муками для меня оскорбителен. Но что я мог с этим поделать? Мог ли я воскресить прошлое и заново связать себя с ним, заново привиться, подобно черенку, к стволу истории, если даже это будет всего лишь история моей собственной семьи, от которой я отпочковался? И будет ли этот ствол расти по-прежнему, раскидывая в стороны ветви, если я стану участником великого возрождения жизни? В то же время я знал, что я не могу сознаться даже себе, насколько сильно ранит меня охлаждение Ванджи. Ведь если говорить честно, убеждал я себя, я никогда не думал о наших с ней взаимоотношениях иначе, как о случайной связи. Я знал слишком много о ее прошлом, чтобы не чувствовать к ней некоторого предубеждения. И тем не менее… И тем не менее я хотел посчитаться с Карегой, и эти мои действия еще более отдалили ее от меня.
Я наблюдал за ней после ночи тенгеты, после моей ссоры с Карегой. Я видел, что в ней совершаются новые перемены. Это было похоже на бурный, не знающий преград рост зелени после дождя.
Мне было больно видеть, как она расцветала, и осознавать, что все это не для меня.
Чем дальше она отстранялась от меня, тем сильнее притягивала меня к себе, пока наконец не опутала мою душу бесчисленными нитями. Безопасное, со всех сторон огражденное существование в сумеречном полусне подошло к концу, и я чувствовал боль от бурного движения крови по моим жилам, очнувшимся от многих лет спячки.
Я ничего не мог с этим поделать. Я шпионил за ними, следил уголком глаза, и то, что я видел, заставляло меня сожалеть, что я слишком поспешно столкнул его со своей орбиты.
Вечерами я видел, как они вместе бежали по полю, цепляясь ногами за какие-то ползучие растения, среди желтых цветов в высокой траве, а когда возвращались, вся их одежда бывала покрыта колючками. Они часто гуляли по илморогскому кряжу, две далекие тени на фоне золотистого сияния заходящего солнца, исчезали за хребтом и возвращались в темноте или при лунном свете.
Любовь их созревала, как созревал в полях новый урожай.
Чувство, которое я не берусь описать, которое, думал я, никогда не сможет завладеть мною, укоренилось, пустило ростки и готово было покрыться цветами.
Одно колыхание ее юбки было для меня подобно удару ножа. Но когда она не попадалась мне на глаза, нож, казалось, еще глубже проникал в мое тело. Если она встречалась мне случайно или мелькала где-то вдалеке, будь то при свете яркого солнца или в сумерки, я чувствовал не удар ножа, а уколы тысячи тонких игл, впивающихся в мою плоть. Ее шаги по песку будоражили меня, ее присутствие вызывало громоподобную пульсацию надежды на недостижимое. Ангел-мучитель!
Мне необходимо было ее видеть. Но это было пыткой. Я презирал себя за то, что потерял над собой контроль. Разговаривая с ней или с Карегой, я старался, чтобы голос мой звучал ровно, — этим я доказывал самому себе, что вполне умею сохранять самообладание. Зачем она приехала в Илморог? Зачем Карега приехал в Илморог? Есть ли в Илмороге место для нас троих?
