Он провел в одиночке целые сутки. Любопытно, что насочиняют полицейские, какие обвинения ему предъявят. До этого его арестовывали лишь однажды — когда они с Мунирой и Абдуллой возглавили поход в столицу. В тот раз их вызволил адвокат. «Давно же это было», — подумал он. Теперь адвоката уже нет — его убили. Карега так и не разобрался в нем до конца: адвокат искренне любил простых людей, а кроме того, мало кто умел, как он, видеть и анализировать происходящие события. Однако Кареге казалось, будто адвокат зачарован собственностью, той общественной властью и авторитетом, которую она ему давала. «Видите ли, — как-то объяснил он Кареге, — с точки зрения образования, профессиональной подготовки или боевых качеств ко мне не придерешься. Еще мальчишкой я принял присягу верности и был связным в партизанском отряде. Напялив бойскаутскую форму, я пробирался без помех куда угодно. И в том, что касается моих капиталов, я безупречен. Про меня не скажешь, что я второй Каггия. — Он рассмеялся собственным словам. — Так что я могу говорить без опаски от имени бедняков, требовать земельной и имущественной реформы: ограничения частного богатства. Один хозяин — один ларек, что-то вроде этого. Одна делянка на одну семью. Работа — каждому, ну и так далее…» Жестокое убийство адвоката потрясло Карегу, как и всех кенийцев. То был человек отличной породы… при всех своих недостатках он воплощал в себе лучшие черты самых смелых сыновей и дочерей Кении, выходцев из имущего класса. Адвокат был сродни феодалам из племени мбари, которые в начале века отвергли жалкие подачки, не приняли от колониальных захватчиков гарантированные привилегии и погибли, сражаясь вместе со своим народом против чужеземных орд; сродни тем образованным и зажиточным кенийцам, кто в тридцатые и пятидесятые годы не соблазнился английскими посулами и не изменил родине. «Да, много времени прошло», — снова подумал Карега, вспоминая, как адвокат добился их освобождения из центрального полицейского участка и прекращения судебного следствия. Эти эпизоды точно неясные очертания дальних ландшафтов чужой страны. Даже в себе самом ему было трудно узнать того мечтателя, который часами толковал о былой славе Африки, о великих земледельческих цивилизациях, словно этих его знаний было достаточно, чтобы утолить мучительный голод и жажду, одеть детишек. Британские торговые магнаты и их велеречивые миссионеры, покорив и унизив Китай, заставили местных жителей покупать и курить опиум; на тех же, кто не желал принимать эту отраву, облущивались дубинки. Английские ученые тем временем превозносил древнюю китайскую цивилизацию и в знак своего восхищения прикарманивали что под руку попадет: украшения из золота, произведения искусства, пергаменты — и увозили награбленное в Лондон. Так же обстояло дело в Египте, Индии, Сирии, Ираке… Господь родился в Палестине… но и это не остановило европейских купцов и полководцев. Китай спасли не певцы и поэты, восхвалявшие великую культуру прошлого, его спасла героическая борьба рабочих за лучшую участь — и не на том, а на этом свете! Нет, мало былой славы народа, залог успеха в его сегодняшних делах во имя искоренения зла и пороков, несущих горе большинству и веселье ничтожной горстке. Илморог, чьи прежние достижения так порадовали Карегу — он узнал о них из рассказа Ньякиньи, — перестал существовать. В течение всего-навсего десяти лет — как летит время! — илморогские крестьяне лишились земли: некоторые из них влились в армию рабочих, другие оказались в положении полупролетариев, одной ногой в ноле, другой — на фабрике, кое-кто занялся мелкой торговлей вдоль трансафриканской автострады, причем их жалкие лотки и навесы им даже не принадлежали, остальные пополнили ряды преступников и проституток — краденые револьверы и поистрепанные тела обеспечивали им скудное существование за счет рабочих, и крестьян, и владельцев фабрик, и черных, и белых, без разбору. Были такие, кто пристроился к ремеслу: жестянщики мастерили посуду, кувшины для воды, корытца для цыплят; нашлось дело и башмачникам и плотникам, но как долго они продержатся под натиском хорошо организованного крупного производства? Скотоводов тоже постигла незавидная участь: одни умерли, других загнали в засушливые районы, подальше от заповедников, открываемых на потеху туристам, третьи пошли батрачить на пшеничные поля и фермы, принадлежавшие деревенским мироедам. И за всем этим, точно символ перемен, маячила трансафриканская автострада и двухэтажное здание Африканского экономического банка.
