Солнце заливало землю ослепительным светом. Ветер начинал внезапно кружить пыль и мусор, вздымая их к небу, точно предлагал в дар богу-солнцу, но столь же внезапно пыльный вихрь затихал, и мусор уныло падал на землю, как будто предложенная богу жертва не была принята. Крестьяне мучились от прикосновения раскаленных лучей к их иссохшей коже, смотрели на неистовые смерчи пыли, прячась от них под навесами у порога своих хижин — в полях не было больше зонтов из зеленой листвы миарики, под которыми они раньше могли скрыться от палящего солнца и пыли. Они по-прежнему ходили на свои участки, но не потому, что надеялись увидеть всходы, и не потому, что надо было пахать, просто их тянуло в поля, как мотыльков к свету. Просто они не могли иначе. И теперь, сидя под навесами, они сплетничали, предавались воспоминаниям, а подчас и отпускали злые шутки, за которыми скрывалось глубокое беспокойство, что этот год принесет настоящую засуху.
Нжогу, Мутури, Руоро, Нжугуна сидели возле лавочки Абдуллы. Обычно они уводили коз и коров на равнину. Но сейчас — конец одного года и начало следующего, школа закрылась на каникулы, и обязанность угнать скот на равнину была возложена на детей. Вот уже два года подряд они собирали только один, сентябрьский урожай. Настоящих дождей практически не было, несколько раз, правда, моросило, Но этот легкий дождик мог разве что загнать лодырей под крышу. Так что если и теперь не пойдут новогодние дожди, как было уже дважды, всю илморогскую общину ждет неминуемый голод. Сейчас о чем бы они ни говорили, сидя возле лавочки Абдуллы, в конечном счете все снова сводилось к дождю.
— Еще может полить… бывало же, что дожди начинались после Нового года, а то и позже, — сказал Нжогу.
— Не знаю почему, но погоду теперь совсем не угадаешь. Прямо как взбесилась, — говорил Нжугуна, — дождь как видно, перестал слушаться Мвати Ва Муго, — добавил он с насмешливой ухмылкой, не глядя, впрочем, на Мутури.
— А может, это из-за тех штуковин, которые американцы и русские забрасывают в небо?
— Может быть. Я слышал, что они собираются отправить людей на Луну. Ну видано ли такое?
— Нам когда-то казалось невиданным, чтобы человек передвигался на железном коне с двумя колесами, — сказал Нжогу, увидев подъехавшего на велосипеде Муниру. — Пока Мунору не завел себе такую лошадку.
— Знаешь, когда сюда пришел первый белый и присел разуться, мы подумали, что он снял ногу. Все разбежались с криком: «Колдовство!»
Они засмеялись, потребовали еще пива. Мунира прислонил велосипед к стене, присел и тоже попросил пива.
— Скоро будет одно пиво вместо воды, — сказал он.
— Мвалиму, ты когда начнешь занятия в школе? — спросил Нжугуна. — Вот уже два года ты живешь у нас. Столько добра принес нашим детям.
— Не знаю, — ответил Мунира. — Сейчас середина января. Если я не подыщу еще учителей, я просто не вытяну. В первый год я вел два класса. На следующий — три. А теперь у нас их будет четыре.
— Где же ты найдешь учителей — кто это захочет ехать сюда и жариться в этаком пекле?
— Я поеду в Руваини. Пойду к Мзиго и скажу: если не дадите мне хотя бы еще одного учителя, можете закрывать школу.
Старики промолчали. Каждый погрузился в собственные мысли. Значит, мвалиму собирается их покинуть? Два года для него, наверное, слишком большой срок.
Мунира надеялся, что с отъездом Ванджи он снова обретет утраченный жизненный ритм и прежнюю невозмутимость. Но скоро понял, что это иллюзия: прошел месяц после ее исчезновения, а он все так же неистово носился по Илморогу, поднимая за собой облако пыли. «Это солнце его напекло», — говорили люди. Через четыре-пять месяцев напрасных ожиданий он отправился как-то в рыночный день в Руваини под предлогом, что ему нужно что-то купить для школы. Потом он еще раз нашел повод съездить в Руваини и остаться там на ночь. Он обошел один за другим все бары города. Последним был бар «Фураха».
