Мунира прислушался к разговору Абдуллы и Ньякиньи. Как мог он не заметить прежде, что скрывается за внешней оболочкой этого человека? Сейчас Мунира, как и все другие, стал свидетелем необыкновенного расцвета человеческих способностей, который всех их объединил так, словно каждый обнаружил и в себе частицу Абдуллы. Ванджа, сидевшая за спиной Ньякиньи и Абдуллы, была особенно счастлива: она всегда подозревала, что с простреленной ногой Абдуллы связана какая-то история. Теперь это уже не искалеченная йога, а знак доблести, навсегда запечатленный на теле этого человека. Она слушала рассказ об Оле Масаи, о трагической попытке партизан захватить гарнизон в Накуру. Сердце Нжогу трепетало от гордости. Ведь он всегда стыдился того, что его дочь рожала детей от индийца. Илморогцы и раньше слышали про Оле Масаи, но теперь о нем рассказывал человек, знавший его лично. Нжогу не сомневался, что Оле Масаи стал героем потому, что в нем восторжествовала черная кровь. Одним словом, то была ночь великих открытий, в том числе и для Абдуллы, который не представлял себе раньше, что волею судеб он будет торговать в той самой лавке, в которой некогда торговал отец Оле Масаи. Теперь он понял смысл скептических замечаний Нжогу, когда в первый раз спросил его про эту лавку. А Ванджа пыталась нарисовать в своем воображении образ этого индийского купца, частично признавшего свою жену-африканку и сына, которого она ему родила. Она подумала, что в другое время и при других обстоятельствах никого бы не заинтересовало, кто на ком женился и кто с кем спал, но вдруг вспомнила свои мытарства в городе и усомнилась в этом. Тем временем беседа приняла новый оборот, который заинтересовал ее, и не только ее. Даже дети оставили свои игры и сели послушать, что отвечает их новый герой, которого Карега расспрашивал о Кимати. Наконец-то он расскажет то, о чем так долго не хотел говорить. Все замолчали и не сводили глаз с Абдуллы. Он не стал упрямиться, голос его звучал обыденно тихо.
— На самом деле многие из нас никогда не видели Дедана, хотя и выступали от его имени. Наша группа действовала на этих самых равнинах — Лимуру, затем Киджабе, Лонгонг, Наре Нгаре и так до Илморога. В течение четырех лет наша группа из Лимуру, объединившаяся с отрядом Оле Масаи, сражалась с удивительным упорством, хотя ряды ее постоянно редели из-за голода, усталости и вражеского огня. Мы не могли пополнить свои продовольственные запасы, так как вокруг многих деревень были вырыты рвы, утыканные отравленными пиками. Вы слышали о таких местах, как Камирито, Гитима? Время от времени старик, старуха, даже мальчик — тайком от некоторых наших братьев, тех. кто по разным причинам — невежество, подкуп, пытки, заманчивые обещания — продались иностранцам, вступив в так называемые силы самообороны, — приносили нам еду и рассказывали, что говорят и что делают люди. Но эти встречи становились все реже. Признаюсь, было у нас всякое: и ссоры, и сомнения, и безнадежность. Но мы твердо знали: народ нас не забыл, да и как он мог забыть нас? Ведь мы были его руками, несущими оружие. И эта мысль, сознание, что мы часть своего народа, поддерживала наши силы. Мы нападали на дома европейских поселенцев, сжигали их, резали скот и чуть не плакали при этом — потому что это ведь было все наше. Пополнений мы почти не получали, потому что большая часть молодежи была в концентрационных лагерях, и настал такой момент, когда нас осталось всего двадцать человек.
