— Моей жены сегодня здесь нет, но дело не в этом. Ты ведьма, ты знаешь это? Ты околдовала меня. Вернись ко мне, прошу. Я куплю тебе прелестную квартиру в центре города. На улице Муинди-Мбинги. Или на авеню Хайле Селассие. Где захочешь. Буду оплачивать все твои расходы. Тебе ничего не придется делать. Только красить ногти… Или нет, подожди. Ты могла бы поступить в училище для секретарей. Таких училищ много в городе. Тебе нужно будет только научиться стучать — бам! бам! — на машинке. А потом я найду тебе работу. Я знаю нужных людей. Кения ведь страна черных. Что у тебя общего с этими смешными, странными людьми? Что ты делаешь в Илмороге? Я люблю тебя, Ванджа. Ни годы, ни страдания не испортили тебя, не изменили.
Он присел с ней рядом и нерешительно положил на ее руку свою.
— Хватит, Кимерия, — сказала она и оттолкнула его с силой, но тут же испугалась своего порыва. — Почему ты не хочешь оставить меня в покое? Как ты можешь… правда, ты всегда был таким бесчувственным, всегда думал только о своих мужских достоинствах и мгновенных победах.
Внезапно она вскочила и схватила нож. Его лицо исказилось от злобы. Голос его звучал теперь твердо, жестко.
— Это все, что ты можешь мне сказать? В ответ на то, что я тебе предложил? Тогда слушай. Ты не выйдешь отсюда, пока я тебе не разрешу. Мне стоит только поднять телефонную трубку, и вас всех арестуют за нарушение частной собственности в районе Блю Хиллс. Вас месяцев шесть продержат за решеткой. Нам потребуется только — чисто юридическая формальность — вызвать тебя в суд. Мы же законопослушные граждане. До сих пор ни одна женщина не позволяла себе так со мной обращаться. Сбежала, пряталась от меня! Что я, какое-то чудовище? А теперь хватаешься за нож. Нет уж, раз судьба привела тебя в мой дом, я не отпущу тебя, пока ты не разденешься и не ляжешь вот на эту постель. Тоже мне, девственница. Подумай хорошенько. Выбор в твоих руках, а в моих — свобода давать и брать. А теперь иди.
Он позвонил в колокольчик, и Ванджу увели к ее спутникам. Она забилась в угол и сидела лицом к стене не в силах ни говорить, ни плакать. Карега и Нжугуна поинтересовались, чего хотел от нее господин. Она только пожала плечами.
Дверь снова отворилась, на этот раз кто-то из многочисленных слуг позвал Нжугуну. За дверью ему сказали, что Ванджа — бывшая жена хозяина этого дома, что она сбежала от него в Илморог и теперь отказывается делить с ним постель. Вернувшись, Нжугуна осуждающе посмотрел на Ванджу. Со всей тактичностью, на какую был способен, он объяснил им положение, в каком они оказались.
— Нет! — закричал Карега, как только понял, о чем идет речь.
— Но тогда умрет ребенок… неужели Иосиф должен умереть… из-за того… Да к тому же она… в некотором роде жена господина, — настаивал Нжугуна.
— Она его не знает! Она, как и все мы, встретила его сегодня впервые! — восклицал Карега, не в силах смириться с услышанным.
— Тогда пусть она скажет, что это не так, — сказал Нжугуна торжествующе и властно.
— Это правда? Ванджа, это правда? — спросил Карега.
Но она сидела в той же позе, точно не слышала вопроса. Ей было больно не столько от того, что ее оболгали, не столько от несправедливости Нжугуны и даже не от вопроса Кареги, но от того, что Нжугуна сказал о смерти Иосифа. Она будет виновна в смерти мальчика. Она вспомнила, как начался этот поход в город. Может быть, это она виновата. Ведь именно она предложила и даже настояла на том, чтобы зайти в этот дом, когда другие высказались за то, чтобы идти дальше… Если бы она не оступилась в юные годы… если… если… так много «если», и все они тяжким бременем повисли на ней. Что же делать? Уступить человеку, которого она ненавидит, всего через шесть месяцев после того, как дала себе ту клятву? А если она не уступит… и Иосиф умрет… а Ньякинья и все остальные там… на холодной улице… голодные… умирающие от жажды… В Илмороге засуха… Поход в город провалился… избавления ждать неоткуда… И люди снова будут умирать… Что же делать? Что же делать? Смириться с еще одним унижением? Ей хотелось рассказать Кареге всю правду о своем прошлом… тогда бы он помог разрешить ее сомнения… Она подняла голову и посмотрела Кареге прямо в глаза.
— Да! Все это правда! — прошептала она, встала и направилась к двери.
Карега так и застыл, уставившись в одну точку: чему же верить? Чему теперь можно верить? Неожиданно для себя он встал, приблизился к ней и взял ее за руку в то самое мгновение, когда она уже была готова открыть дверь. По ее телу пробежала дрожь, она подняла на него глаза — в них была мольба и растерянность, — а затем отвернулась, точно ожидая его приговора. Все что угодно, все, только не этот позор.
— Я ничего не знаю, — сказал он, обескураженный напряженной тишиной. — Но… но… ты в самом деле должна туда идти? — закончил он вдруг совсем жалобно.
