— Наверное, и я, с такой-то логикой, могу считать себя человеком, — произнес гулкий голос, отсмеявшись.
— Вне всякого сомнения, господин граф, — уверенно ответил Феликс. — Ведите себя, как один из людей, если хотите быть человеком, как по мне, это совсем несложно.
— Как один из людей! — отозвался голос. — А что это значит? Давай ты скажешь, Феликс, только не ошибись.
— О, здесь невозможно ошибиться, — легко ответил он, — соблюдай заповеди, живи так, будто бы за твоими поступками наблюдает сам Христос, и тогда в конце уверенно отнесешь себя к людям.
— Тогда те, кто убивают, жгут по вымышленным обвинениям, отбирают последнее у крестьян, — подхватил голос из тьмы, — те, кто ведут на гибель войска, кто выходит в море, зная, что не весь экипаж вернется, кто подписывает приговоры, зная, что перед ним просто доведенный до отчаяния бедняк, ты готов отказать тем, кого я перечислил, в человечности?
— Да кто я такой, чтобы выступать судьей? — Феликс дрожал, обхватив себя руками. Дрова в очаге почти прогорели, и в зале стало существенно холоднее. — Люди, или нет, пускай святой апостол Петр оценивает их жизнь.
Наскучив трястись от холода, Феликс бросил в очаг остаток дров и раздул вновь пламя своим беретом. Убедившись, что все дрова загорелись, он отошел к Библии, положил на нее руку, намереваясь открыть.
— Насколько я понимаю, вашу светлость вполне бы устроило общение до самого утра, лишь бы я не читал псалмы вслух?
— Ты мыслишь в правильном направлении, оборотень, — с тяжестью в голосе сказал мрак. — Только недостаточно глубоко. Если начнешь читать то, что задумал, я сразу же тебя убью.
— Те, кто погиб здесь раньше, кто хотел очистить вашу вотчину от зла, — намеренно напомнил графу, что когда-то он был живым, и замок Хоэнберг был наверняка ему дорог, иначе он не задержался бы в нем после смерти. — Вы каждого ставили перед выбором, читать или не читать священный текст, или это только меня вольно вам искушать бездействием?
— Те меня вовсе не слышали, — сказала тьма. — Я убивал их, как только они переворачивали титульную страницу. Глупо сразу сворачивать шею тому, кто может с тобой говорить. Впрочем, если попытаешься открыть и начать читать, у меня не останется выбора. Я не хочу покидать Хоэнберг, мне больше некуда податься.
— Бездомность, — проговорил задумчиво Феликс, — нас роднит это ощущение, ваша светлость. Но как быть с конфликтом наших интересов? Ведь наутро окажется, что я не справился с заданием, и должен буду вернуть золото, которое уже взял и даже переправил за пределы Бад-Хомбурга.
— Бастард моего внука настолько глуп, что раздает деньги всяким проходимцам, — без тени юмора произнес сгусток мрака.
— Он так же страдает от бездомности, как и мы с вами, — возразил Феликс. — Это ваш единственный родственник на свете.
— Рожденный вне брака. Он даже не граф. Не настоящий Хоэнберг.
— Другого у вас нет, — сказал Феликс. — И, простите меня, никогда уже не будет. Я не знаю, деликатно ли будет обратиться к призраку с просьбой проявить себя, но я бы хотел взглянуть на то, каким вы были, чтобы сравнить с правнуком, которого я видел этим вечером.
Странный звук испустила тьма, то ли стон, то ли вздох. Вслед за этим явился лик, одетый в черный сюрко с золотым гербом, алый шаперон и туфли с длинными носами, какие носили лет сто назад. Ван Бролин видел похожие образы на картинах старых мастеров из Нижних Земель.
— Одно лицо, — произнес Феликс, раскрыв рот в притворном изумлении. Граф Хоэнберг выглядел значительно старше правнука, черты лица его были суровыми и юношеская мягкость Дитриха Майринка давно уже покинула лицо призрака, даже если допустить, что у живого Райнхарда она когда-нибудь была. Но Феликсу не было до этого дела. Он не мог позволить себе лишь одного — оставить все как есть.
— Позвольте ему восстановить Хоэнберг, — попросил ван Бролин. — Замок достаточно велик для вас обоих. Когда-нибудь Дитрих женится, и под этим кровом зазвучит детский смех. Это будут ваши потомки, господин, и я верю, их появление смягчит вашу суровую душу. Вы не один в этом мире.
— Что ты мелешь, проклятый оборотень! — Образ графа Хоэнберга втянулся в сгусток мрака, и щупальца тьмы выстрелили в то место, где только что находился Феликс.
Тот отпрыгнул. Самое время было
— Dominus reget me et nihil mihi deerit, — кричал Феликс, перескакивая по разбитым ступенькам, — in loco pascuae ibi, me conlocavit super aquam refectionis educavit me, animam meam convertit deduxit me super semitas iustitiae propter nomen suum, nam et si ambulavero in medio umbrae mortis non timebo mala quonam tu mecum es virga tua et baculus tuus ipsa me consolata sunt.
Человек, забравшись так высоко по разрушенной лестнице, оказался бы в ловушке, но Феликс, не задумываясь, прыгнул вниз, мимо сгустка тьмы, поднимавшегося по его пятам, оказался внизу, перевел дыхание, побежал, вдоль нижней галереи, выкрикивая: