Женщина с пустыми глазами механически кивнула в ответ. Был конец осени, и сумерки рано укутали город, в котором трупы жителей продолжали свозить на кладбища, чтобы сбрасывать в общие могилы. Над некоторыми читали молитвы католические священники, над другими — реформатские пасторы. Иногда священнослужители разных конфессий сталкивались, отводили глаза, испытывая страх или стыд.
Кое-где, в опустевших комнатах, лестницах и на чердаках чьи-то тела продолжали разлагаться, всеми забытые — уж слишком много оставалось непогребенных, больше, чем живых, не раненных и не изувеченных, способных озаботиться поисками умерших.
— Ратуша! — Габри схватился руками за голову. — Что они сделали с красивейшим зданием Антверпена!
Феликс некоторое время рассматривал выбитые стекла, следы поджогов и надписи по-испански, выполненные факельной сажей.
— Jorje de Valladolid! Viva la Espana! Miguel y Diaz estaban aqui,[58] — прочитал Феликс, как старательный ученик, глядя на доску, на которой только что учитель мелом вывел новые слова.
— Иди в порт и скажи тому хозяину баркаса, чтобы не уплывал без меня, — сказал Феликс. — Пообещай золотой сверху, если дождется.
— Куда ты собрался? — с подозрением спросил Габри, отводя взгляд от изуродованной ратуши. Вечер постепенно укутывал совсем недавно красивейший магистратский дом Европы, будто бы сожалея о нем.
— Осталось небольшое дельце, — сказал Феликс, искривив губы в зловещей улыбке. — Не могу отсюда уплыть, не уладив спор с моим дружком Филиппом.
— Какой такой Филипп? — спросил Габри. — Сын глиппера де ла Порта?
— Нет, мой друг, — оскалился Феликс, — не гадай. Ты его не знаешь. По правде, и я до сегодняшнего дня не был с ним так уж хорошо знаком.
Он каждый день, тысячи дней, раздевался в этой комнате перед сном, и сотни раз — собираясь перевоплотиться. Каковы они, эти хваленые кастильцы и арагонцы, галисийцы и баски, каталонцы и андалузцы? Каковы лучшие воины мира на вкус?
Ловкие пальчики девятилетней Марии не отрывались от вышивки. Они будто бы сами по себе продолжали управляться с иглой и наперстком, когда девочка подняла голову и спросила:
— Тетя Марта, почему ты плохо думаешь об англичанах?
— Неправда, душенька, — уютно хихикнула полненькая зеландка с пяльцами на коленях. — Господь велит нам думать обо всех христианах равно хорошо, и я не делаю исключений ни для немцев, ни для англичан, ни для шотландцев, которых нынче набилось во Флиссинген, как сельдей в бочку.
Протерла белыми кулачками усталые глаза, потом продолжила:
— Я понимаю, что наемники нужны нашему принцу, чтобы охранять от королевской армии Зеландию и Голландию. Но ты уже большая девочка, и я признаюсь тебе, что глядя на этих унылых, пьющих пиво протестантов, распевающих псалмы, я жалею, что мы вынуждены прозябать под их покровительством, а великолепные гордые испанцы — наши недруги.
— Почему это испанцы великолепны? — с сомнением спросила девочка. — Говорят, они только что разорили и разграбили Антверпен, где убивали мужчин и бесчестили женщин.
— Всякий солдат опасен, дитя мое, — вздохнула Марта Эспиноза, вдова, вернувшая себе девичье имя, поселяясь в реформатском Флиссингене, — особенно если ему не платить жалованье и кормить впроголодь. Дай-то бог, чтобы у наших Генеральных Штатов хватило средств на содержание наемников-реформатов. Я же говорю не о солдатах, которые все бывают жестоки, а о народах, из которых они происходят. Немец или наш фламандец мало способен к любви. Возлюбленная для них, что корова в хлеву, рожает телят, да приносит пользу по хозяйству. Кто подарит корове цветы, кто признается ей в страсти, кто будет жить ради коровы?
— А что испанцы, они не такие? — пальчики Марии замерли, чистый лоб пробороздила морщинка — девочке теперь стало по-настоящему любопытно.
— Испанец убьет тебя в порыве ревности, но никогда не унизится до тумаков и оскорблений, — мечтательно произнесла тетушка. — Он живет страстью, а не расчетом, поэтому королевские солдаты никогда не отступают и не сдаются.
— Это изменнические речи, тетя, — серьезно сказала девочка. — Мы, зеландцы, не хотим над собой испанского тирана и его немытую солдатню.
— Ты еще маленькая дурочка, — махнула рукой тетя Марта. Она была незлобивая женщина и не умела по-настоящему сердиться. — Принц Оранский сам изменник в глазах своего сюзерена-короля. Когда сюда явятся испанцы, чтобы призвать наши острова к повиновению, я буду молиться, чтобы милосердие католических солдат не уступало их мужеству и благородству.
Он чудом не потерял сознание, еле добрался до своего бывшего дома на улице Мэйр, чьи выломанные ставни чернели в ночном сумраке Антверпена. Свернулся в углу, чтобы не так продувал сквозняк, уткнулся носом в хвост, предоставляя крови Темного облика остановиться и начать исцеление.