Только один из воинов испанского короля онемел от ужаса и позволил растерзать себя, прочти не сопротивляясь. К своему стыду, Феликс не мог позабыть почти детские глаза новобранца, возможно, младшего, чем сам ван Бролин. Другой, пожилой ветеран, даже мертвецки пьяный, чья шпага была первым делом отброшена далеко в сторону, угостил Феликса навахой, которую сумел раскрыть, будучи уже схваченным за горло. Третий сражался, как лев, нанеся метаморфу еще две довольно глубокие раны, и на его крики прибежал четвертый, чей пистолет, к счастью для Феликса, дал осечку.
Ван Бролин был бы уже мертв, если бы не случайность. Он прекрасно осознавал это, страдая от ран и собственной никчемности, лежа в темноте дома, некогда принадлежавшего их семье на правах долгосрочной аренды. Бесполезный, никому не нужный кусок плоти в дырявой шерстяной шубе, он вспоминал каждого из четверых испанцев, чьи веки навсегда смежил этой ночью. Убийцы и насильники, руки которых были наверняка обагрены фламандской кровью, они не изменили хваленой испанской доблести, коею гордились больше, чем золотом и женщинами, добытыми выкованными в Толедо клинками. Ни один из них, даже самый младший, не побежал, ни один не попросил пощады. Как можно было сражаться против таких врагов? Как можно было их победить? Если бы задать этот вопрос принцу Виллему Оранскому! Да знает ли ответ статхаудер Зеландии и Голландии, если никто в Европе до сих пор его не нашел?
В предрассветном сумраке Феликс
— Тигрис! Бедный Тигрис! — произнес ван Бролин, покачиваясь, еще слабый от потери крови.
Кот подошел к его ногам и потерся о них, как некогда терся о ноги Амброзии. Правая передняя лапка его была неестественно подвернута.
— У меня ничего нет, — сказал Феликс, одеваясь. — Совсем ничего.
Полностью собранный и обутый, ван Бролин подхватил Тигриса на руки и спрятал его под плащ. На улице уже начиналось какое-то утреннее движение — откуда-то издалека до Феликса донесся даже запах выпечки. Улица Мэйр была некогда слишком полна жизни, чтобы вот так быстро и без борьбы сдаться на милость «испанской ярости».
Баркас, на который последним пассажиром запрыгнул Феликс ван Бролин, был уже полон возмущенного народа. Фламандцам и зеландцам не терпелось оставить позади пристань, на которую могли неожиданно нагрянуть недограбившие и недонасиловавшие солдаты. Потерянная уверенность — вот что было главным последствием мятежа королевских войск. Теперь люди будут шарахаться от испанцев и не доверять властям, поставленным Филиппом II. Это, возможно, и неплохо, подумал Феликс, устроившийся рядом с Габри на носу идущего под парусом судна: если король захочет вновь завоевать доверие народа Нижних Земель, ему придется доказать свое расположение их жителям, вешая и карая собственных солдат — нарушителей дисциплины. Если же сидящий в Мадриде Габсбург не пойдет на такие меры, Семнадцать провинций отложатся от него за несколько ближайших лет.
Слезы туманили взгляд ван Бролина, когда после пятилетнего отсутствия он вновь увидел встающие из моря стены города, где началась его жизнь. Форт Флиссингена ощетинился жерлами пушек, над которыми реяли георгиевские кресты Тюдоров и триколор Генеральных Штатов с оранжевым полем принца Виллема наверху.
— Мы уже дома, Тигрис, мы дома! — голос Габри дрожал от волнения. Полосатый кот, которого на старости лет подвергли испытанию водным путешествием, выражал крайнюю степень возмущения, мяукал,
Феликс не помнил, как он оказался на рыночной площади. Молчаливый Габри шел рядом с ним, неся за пазухой кота. Четверо повешенных болтались на перекладине в пяти десятках туазов от родного дома, в котором Феликс явился на свет. Измученное родами, лицо его матери впервые улыбнулось, услышав плач крепкого малыша, наследника капитана Якоба. Боже, как давно это было! Висельники не давали ощутить в полной мере возвращение домой.
— Проклятье! — сказал Феликс ван Бролин. — Кто это такие?
— Паписты, кто же еще! — задорно откликнулись из ближайшей лавки.
Габри схватил бронзовое кольцо на двери дома капитана ван Бролина и яростно заколотил, будто надеялся, что напуганная бездомность убежит и сгинет навсегда в пучине Северного моря.