Толпа восторженно взвыла на разные голоса, окружила несчастного латинского попа и начала избивать его и колоть всем, что подворачивалось под руку. Некоторое время слышались жалобные крики и стоны, потом они затихли, и перепачканные кровью зеландцы стали расходиться со свирепой радостью на лицах. Феликс всегда гордился своей принадлежностью к сплоченной общине рыбаков, строителей дамб, мастеров, мельников, кораблестроителей и мореходов. Теперь ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Но слишком уж добросовестно его предки намывали эту землю из моря, слишком усердно впечатывали в нее камни флиссингенских укреплений и мостовых, городских стен и артиллерийских бастионов, — ноги ван Бролина прочно вросли в булыжник и не желали двигаться. Застывший, как изваяние, смуглолицый парень с понуро опущенными плечами привлек внимание кое-кого из распаленных ненавистью горожан. Некоторые из них переговаривались, глядя на ван Бролина и постепенно надвигаясь на него.
— Тебя могут убить! — маленькое хрупкое существо набросилось на Феликса, обняло его, потянуло, едва не плача. — Тебя могут убить! — завязанный в спешке чепчик едва не слетал с белокурых локонов, сине-серые глаза затуманились слезами, но девочка упрямо тянула его к близкому дому, пока они не оказались на пороге.
— Я думал, у меня оставался друг, — сказал Феликс, прислоняясь к закрытой, наконец-то, двери.
— У тебя не один друг, — Мария задвинула мощный засов, сопя, перевела дыхание. — Мой брат и я твои друзья.
— Вы моя семья, — улыбнулся Феликс, глядя сверху вниз на девочку.
— Хорошо, — серьезно сказала Мария, поправляя выбившиеся локоны. — Я стану твоей женой, когда немного подрасту и смогу рожать. Тогда уж точно мы будем семьей и родственниками, а пока что мы только друзья.
Феликс не думал, что сможет рассмеяться после того, что случилось несколько минут назад, но поразительная серьезность маленькой белокурой девчонки с тонкими ручками и ножками на время отвлекла его от ужасов, творившихся у самого порога родного дома. На очень короткое время, потому что грозно и требовательно зазвенела бронза дверного кольца. Раз, другой, третий…
— Беги наверх! — скомандовал Феликс пересохшим ртом. — Они не тронут тебя. Пришли только за мной.
— Нет! — помотала головкой в чепчике девочка.
Феликс приоткрыл решетчатое дверное оконце, чтобы увидеть, кто стоит на крыльце. Выражение его лица вмиг переменилось. С радостным воплем он распахнул дверь и оказался в объятиях Виллема Баренца. Бородатый коренастый моряк с широко посаженными глазами обхватил ван Бролина сильными руками, приподнял его над землей. Человек, коего Феликс почитал за старшего брата, тоже вернулся, наконец, домой. Четверо крепких с обветренными лицами матросов за спиной капитана Баренца, поставив на булыжную мостовую мешки и сундуки, улыбались, глядя на долгожданную встречу своего шкипера и наследника Якоба ван Бролина.
Фландрская армия покидала Нижние Земли. Брела по распутице лучшая в мире пехота, устало тащились стрелки, взвалив на плечи длинные тяжелые мушкеты и сошки. Понурые артиллерийские кони везли на лафетах чугунные пушки, пикинеры и алебардисты месили фламандскую грязь, мечтая о зимних квартирах в далекой Италии. Добираться до апеннинского рая приходилось об это время года больше месяца, да еще следовало не отстать, не заблудиться, увлекшись фуражировкой, не стать жертвой разбойников из немецких княжеств (а нередко под разбойников рядились и отряды умелых воинов, подчинявшихся германским курфюрстам, герцогам и ландграфам). Габсбургской кавалерии, даже редких ее эскадронов, на «испанской дороге»[60] не наблюдалось.
Кавалерию под командованием Алессандро Фарнезе, племянника и близкого друга, Хуан Австрийский держал при себе. Оставалась в Нижних Землях и валлонская пехота, ведь здесь была ее родина, оставались и три-четыре испанские терции, из тех, что менее всего скомпрометировали себя «испанской яростью». Зато Генеральные Штаты севера и дворяне, подписавшие «Гентское умиротворение», были удовлетворены: Хуан Австрийский, как и обещал, выводил из Семнадцати провинций мародеров, насильников и убийц. Брюссель, растроганный достигнутым, наконец, согласием, готовил наместнику Филиппа II, подписавшему лояльный к мятежникам «Perpetual edict»,[61] торжественную встречу.
Кастилец Хуан де Эскобедо, пару лет назад назначенный секретарем принца, больше времени проводил в Мадриде, чем в Нижних Землях, выбивая финансирование для войск, пытаясь получить королевское одобрение честолюбивым замыслам сводного брата Филиппа II, он время от времени появлялся с докладами в Люксембургской ставке принца Хуана. Там секретарь-дипломат неизменно натыкался на новых пассий самого галантного принца эпохи, проводившего время в компании Алессандро, сына Маргариты Пармской, за итальянским вином и сочинением мадригалов.