— Разумеется, Отто. Он делает это потому, что полагал бы непристойной нищету женщины, некогда связанной с его отцом. Я всегда знал, что наш государь чтит память своего великого родителя, но лишь начав работать вблизи его сиятельства, в полной мере увидел, насколько государь добр, милостив и благочестив. Счастлива империя, имеющая такого монарха.
— Воистину, это так, — сказал Отто, прикидывая, не будет ли очередное наполнение бокала и отрезание ломтя превосходного сыра воспринято как непозволительное нахальство. Так и не придя к определенному выводу, он решил пока воздержаться и немного отвлечь начальника от возвышенных мыслей. — В деревеньке, через которую я проезжал перед прибытием в лагерь, оказывается, празднуют Фасанг.
— Ты видел своими глазами, или кто-то рассказывал?
— Так ведь самое время, ваша милость, весна. Конечно, видел, и девок в венках, и крестьян веселящихся.
— В Баварии Святой Официум принимал меры против народных суеверий, — Кунц потеребил гладко выбритый подбородок, вспоминая. — Кое-то требовал процессов и казней. Иные из Виттельсбахов поддерживали любые идеи отцов-инквизиторов, другие же запрещали трогать деревенщину, боялись крестьянских бунтов.
— Было бы славно нагрянуть туда к ним на праздник, — мечтательно сказал Отто. — Некоторые из девок хорошо смотрелись бы, привязанные к столбам.
— Нынче мы не располагаем полномочиями трибунала, — строго произнес Кунц. — А если бы и располагали, я вряд ли начал деятельность с расправ над крестьянами. У короля и церкви есть слишком серьезные враги, чтобы отвлекаться на босоногих простушек с венками в волосах.
— Но ваша милость! — воскликнул Отто. — Никогда еще за то время, что я знаю вас, в Нижних Землях не было так спокойно. Армия короля сократилась, военные кампании прекращены, Брюссель готовится ко въезду наместника. Я проехал через полстраны, и всюду люди живут надеждой на конец кровопролития. Возможно, не за горами признание Римской веры единственной для всех Семнадцати провинций, и восстановление работы трибуналов, как это было всего несколько лет назад?
— Время не обернуть вспять, — с горечью и почему-то очень тихо ответил инквизитор, так что Отто пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я ведь занимаюсь перепиской принца с утра до ночи, и знаю, кто и о чем думает в Нижних Землях. Северные провинции не признают папу римского, и Молчаливый не приползет на коленях в Мадрид. Хуан Австрийский, верный воле короля, продолжит настаивать на церковном единстве под эгидой Рима, но принц понимает, что ничего уже не будет так, как раньше, и нас очень скоро ждет новая война. Даже, если мы победим в этой войне, я не уверен, что инквизиция вернется в Семнадцать провинций. Хотя и намерен делать все от меня зависящее, чтобы это случилось. Мы можем потерять земли, деньги, жизни, Отто. Войны вообще редко протекают без потерь. Но чего мы не можем себе позволить — это потерять бессмертные души наших подданных.
Отто склонил светловолосую голову с серьезным видом. За три года, проведенных рядом с инквизитором Гакке, он научился безошибочно определять, когда можно шутить и веселиться, а когда следует принять самый серьезный и торжественный вид, чтобы, не дай бог, не пробудить недовольство и гнев начальника. До прошлогоднего ранения, полученного при задержании оборотня, инквизитор, бывало, поколачивал своего фамильяра. После выздоровления, тем более теперь, когда они пребывали на службе у самого наместника Нижних Земель, Отто молился лишь о том, чтобы в их жизни не наступили новые перемены.
— Антонио Перес выразился предельно ясно, ваше сиятельство, — Хуан де Эскобедо поднял глаза, чтобы не упустить выражение красивого лица наместника. — Любая просьба о финансировании военной кампании вызовет недовольство его величества.
Тридцатилетний Хуан Австрийский посмотрел на Фарнезе, племянника, который был на пару лет старше дяди, потом перевел взгляд на секретаря, вернувшегося из Мадрида.
— Тут ведь все просто, мой драгоценный, — сказал дон Хуан мягким мурлыкающим голосом. — Или я пойду на уступки голландским торгашам и позволю им исповедовать ересь, или потребую от них признать главенство Рима. В первом случае брат будет недоволен, поскольку я не выполню его волю, и не приложу всех усилий для утверждения истинной веры, во втором же случае я вновь поведу войну против несогласных. Никто не скажет, что дон Хуан отказался наказать еретиков на поле брани.
— Никто в целом свете, ваше сиятельство! — поспешил заверить секретарь, а Фарнезе при этих словах усмехнулся и встал, чтобы подойти к окну на втором этаже особняка, принадлежащего кому-то из дальней родни Берлемонов.