Процессия осужденных следовала за одетым в черные камзолы и сверкающие морионы полком охраны его преосвященства. Две дюжины хористов, перекрывая шум толпы, выводили:
Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquitatem meam. Amplius lava me ab iniquitate mea: et a peccato meo munda me. Quoniam iniquitatem meam ego cognosco: et peccatum meum contra me est semper.[32]
Да, закрыл глаза Кунц Гакке, смилуйся, Господи, над грехами моими, и теми грехами, которые появились до меня. Открыв глаза, он увидел перед собой десятки грешников, рядом с каждым из которых вышагивал доминиканец с распятием в руках. Босые, простоволосые, одетые в желтые санбенито, с незажженными свечами в руках, начало процессии составляли те, кто сегодня отделается легче прочих. На каждого из них наложат епитимью разной степени тяжести, но сохранят им не только жизни, но и возможность вернуться к привычному общественному положению.
За первой группой осужденных снова шли солдаты веры, а далее несли чучела приговоренных, которым посчастливилось сбежать, или умереть, но, так или иначе, не попасть в руки Святого Официума. Ритуал торжественного предания огню чучел тоже радовал толпу, но куда менее, чем сожжение живых людей.
— Los relapsos![33] — завыла, зарычала, задрожала толпа.
Кунц Гакке увидел тех, кому прощения быть не могло, и среди них его личный вклад в благое дело: отступников, едва не успевших удрать в Англию. На санбенито одного из них языки пламени смотрели вниз — это означало, что отступник раскаялся, и теперь перед сожжением он будет удушен. Второй, несмотря на все испытания, продолжал упорствовать, и был приговорен к сожжению заживо. Об этом говорили языки огня на санбенито, расположенные так, как это было естественно в природе, где огонь всегда горит вверх. В такие же санбенито были облачены какие-то арабские и еврейские семьи, — всего около десяти человек.
Кунц не стал особенно следить за ними, потому что Гаспар де Кирога внезапно подозвал его и, когда Кунц наклонился над плечом Верховного Инквизитора, пахнущего мускусом и розовым маслом, тихо произнес:
— Его величество принял к сведению наши соображения. Ответ будет получен еще не скоро, и тебе больше незачем задерживаться в Испании. Мой секретарь передаст бумаги, которые надлежит доставить в Брюссель. Также он предоставит списки фамильяров Святого Официума, желающих послужить в Нижних Землях. Как выберешь двоих, отправляйся в путь, сын мой, и пиши не реже раза в неделю. С тобой мое благословение!
Кунц Гакке встал на колени перед Верховным Инквизитором, дождался, пока холеная рука перестанет касаться его головы, поцеловал епископский перстень и заверил Гаспара де Кирогу в своей всегдашней верности. По тому, что он не был удостоен отдельной аудиенции, председатель трибунала понял, что не только король не собирается плыть ни в какую Фландрию, но и судьба штаб-квартиры Святого Официума в антверпенском замке Стэн будет решаться наместником, доном Луисом де Рекесенсом, а испанские покровители Кунца, облеченные властью, умывают руки, как Понтий Пилат.
Чудесная майская погода встретила Феликса ван Бролина, когда, спустя целый год после отъезда из родного дома, он оказался у переправы через Шельду. Любимое кушанье детства — свежепосоленная селедка с луком — здесь продавалось по медяку за маленькую ржаную коврижку со сливочным маслом, на которую продавцы накладывали мелко нарезанную сельдь вперемешку с луком. Забравшись, наконец, к перевозчику в лодку, Феликс доедал уже четвертую такую ковригу и не отказался бы еще от одной. Вот прошел год, и круг моих следов замкнется у порога, за которым ждет милая матушка, знал Феликс, чувствуя вину за то, что наелся и не испытает долгожданного удовольствия от материнского обеда. Но каждый шаг по камням Антверпена и без того был наслаждением. Улица Мэйр, главная артерия прекрасного города, легла, наконец, перед ним.
Петер Муленс, друг его детства, чей отец был городским стражником, скользнул по нему взглядом за квартал от дома, не узнавая. Феликс остановился и с улыбочкой подождал, пока на лице Петера не возникнет перемена от радостного узнавания. Вместо этого, лицо паренька исказили ужас и скорбь. Сердце метаморфа пропустило удар и забилось сильнее.
— Что случилось, Петер? Я похож на привидение? — был прекрасный яркий день, и, даже, если прежде откуда-то возник слух о смерти Феликса, он должен был тут же развеяться.
— Ты ничего не знаешь? — спросил Петер, превозмогая желание отвернуться и сбежать.
— Что я должен знать? — Феликс ухватил друга за руку и притянул к себе. — Говори!
— Госпожа Амброзия… Твоя матушка…
— Что? Что? Не тяни!
— Она погибла, Феликс, мне так жаль говорить об этом. Зимой она была арестована инквизицией и уже не вышла из замка Стэн.
— Пресвятая дева! — вскричал Феликс, привлекая удивленные взгляды прохожих. — Но за что?