Джеймс приехал домой в пятницу около семи. Эдвин ушел, и я почувствовала облегчение. Приготовила пирог с рыбой для Джеймса, и мы поели вместе, а потом смотрели фильм. Эдвин вернулся примерно в полночь. Он был пьян и, учуяв запах пирога с рыбой, сошел с ума, начал обвинять меня, что я намеренно развела вонь в доме. Потом понесся на кухню. Я последовала за ним, не зная, что он собирается сделать. Как только мы оказались на кухне, муж схватил тарелку из-под пирога и швырнул в меня. Я увернулась, и тарелка попала в стену. Она не разбилась, но остатки пирога упали на пол. Эдвин схватил меня и прижал к полу, подтянул к разбросанным остаткам еды и сунул в них лицом. Еда попала мне в нос, в рот, и мне было сложно дышать из-за кусочков яйца, соуса и копченой пикши. Запах был отвратительным, и меня начало тошнить. Я хотела вырваться, но Эдвин лишь сильнее придавил меня, и мне становилось все сложнее дышать. Шея и плечи болели. И когда я уже думала, что задохнусь, он слез с меня. Я попыталась сесть, но он стал кричать, чтобы я все съела. „Убери за собой, на хрен, чертова сука“. Я наклонилась и стала есть. Когда Эдвин в таком состоянии, спорить с ним бессмысленно. Нужно просто повиноваться».
Мадлен задержалась на этом моменте, судя по странице в ее руках. Я тоже замерла тогда, когда она рассказала мне об этом в винном баре. Для меня она – образец самообладания. Каждую нашу встречу она была безупречной. Патрик мне тоже так сказал. Он видел ее в тюрьме, и даже там ей удавалось оставаться опрятной. Попытки представить, как она стоит на коленях, ест испорченный пирог с рыбой с пола, – невыполнимая для меня задача. Мадлен вздыхает и продолжает читать про себя. Я тоже.
