Кровавый век полностью

В молодые годы Сталин написал поразительно примитивное изложение марксизма – брошюру «Анархизм или социализм». Он перепечатал ее в 1946 г. в 1-м томе своих «Сочинений», – по некоторым данным, кое-что в ней отредактировав. Можно сказать, что это была первая попытка Сталина изложить философию марксизма, как он ее понял, – попытка не отброшенная, а лишь усовершенствованная знаменитым трудом 1938 г. «О диалектическом и историческом материализме». Суть философии, из которой «сам собой выплывает пролетарский социализм Маркса»,[393] Коба видит в диалектике жизни и смерти. Общественная жизнь двигается и развивается. «Поэтому в жизни всегда существует новое и старое, то, которое растет, и то, которое умирает, революционное и контрреволюционное».[394] Пролетариат растет, а буржуазия «стареет и идет в могилу». Почему? «Да потому, что она как класс разлагается, ослабевает, стареет и становится лишним грузом в жизни».[395]

Иосиф Джугашвили – молодой революционер-террорист

Не должен вызывать удивления неожиданный, вообще говоря, комментарий Сталина к ленинскому «Материализму и эмпириокритицизму». Книга Ленина направлена против субъективистского, персоналистского толкования марксизма младшим поколением революционеров; она воинственно ортодоксальна, абсолютно непримирима к тем, кто не считается с объективной реальностью. Сталин же на форзаце книги Ленина пишет: «1) слабость, 2) леность, 3) глупость – единственное, что может быть названо пороком. Все остальное – при отсутствии вышеуказанного – составляет несомненно добродетель».[396] Вседозволенность – вот главный вывод, который сделал Сталин из ленинской критики субъективизма!

Как могло такое уложиться в голове? Из-за вульгарного понимания материализма, неприятия интеллигентского идеализма как веры в идеалы, в первичность моральных норм? По-видимому, Сталин все-таки уже что-то искал в ленинской философии, возможно, подтверждения своего желания умертвить врага истории, объективно обреченного ее законами, – и по крайней мере, не нашел в вульгарно воспринятом материализме ничего, что противоречило бы его философии смерти.

В стремлении отомстить буржуазии и интеллигенции, что явно видно в произведениях молодого Кобы, просматривается комплекс неполноценности «кухаркиного сына». Большинство партийных лидеров происходило из «образованных классов», он – из «кухаркиных детей» и в обидном переносном смысле, и в прямом: мать Кобы служила кухаркой у горийского священника. Сталин даже считал почему-то, что этот священник – его настоящий отец. «У вас, товарищ Ляпидевский, отец был поп, и у меня отец был поп», – сказал он как-то на кремлевском приеме знаменитому летчику.[397]

В отличие от своих соратников – по происхождению дворян, буржуа и интеллигентов, в частности, в отличие от Ленина, – «кухаркин сын» Коба не испытывал чувства вины перед народом или каких-либо иллюзий относительно исторической обязанности, особых миссионерских качеств пролетариата. В пору его бурной молодости Кобу скорее вдохновлял образ одинокого, никем не услышанного и неподдержанного революционера, который отдает жизнь за людей (подобно горьковскому Данко). В музее Сталина в Гори можно прочесть русские переводы его юношеских стихотворений, которые понравились Илье Чавчавадзе и были напечатаны в его газете. Среди этих романтических стихотворений особенно примечателен стих «Пандури» (так называется грузинский музыкальный инструмент). В нем рассказывается о певце, который играл на пандури и пытался говорить людям правду, звать их на борьбу, – певец был отвергнут и преследуем людьми. И когда Коба много позже пишет о политических демонстрациях как о школе классовой борьбы, в его словах чувствуется и горечь, и ожесточение: «Нагайка делает нам большую услугу, убыстряя революционизацию «любопытных»… Но мы думаем, что пуля – средство не менее возбуждающее недовольство, чем нагайка».[398]

Партийное дело было для него средством «мгновенно поставить на ноги рабочих всей России»,[399] осветить «путь к «обетованной земле», которая называется социалистическим миром», и тем самым «освободить человечество и дать счастье миру».[400] Но для этого партия должна быть «крепостью, двери которой открываются лишь для достойных».[401] Элитаристский и миссионерский характер этой достаточно мизантропической и очень простодушно и примитивно изложенной жизненной концепции очевиден. Не удивительно, что Коба, невзрачный и малообразованный партиец из семинаристов, представлял себе Ленина рослым и могучим «горным орлом» и при встрече почувствовал, по-видимому, не просто разочарование, о котором позже писал, но и определенное удовлетворение от того, что «великан истории» может быть малорослым и будничным.