Развитие патологических черт в характере Сталина приводило не к психическому расстройству, не к массивному маниакальному бреду и появлению «сверхценных идей», а к заострению жестокости и садизма. Сказать, что Сталин был злопамятен и жесток, – это еще ничего не сказать. Потребность в убийстве, осмысливаемая им как потребность в мести, удовлетворялась не садистским наслаждением от наблюдения чужих страданий, – Фромм характеризует садизм Сталина как интеллектуальный: ему было достаточно осознания поверженности врага, осознания подчинения чужой жизни своей воле. Тогда на его лице появлялась мрачная улыбка удовлетворения.
Можно было бы ожидать, что Сталин окажется типичным параноидальным догматиком, застревающей личностью, исполнителем революции, неспособным к авантюрным решениям и безоглядному навязыванию своей воли окружающей реальности. Безусловно, он оказался несостоятельным в налаживании взаимодействия собственной интеллектуальной, эмоциональной и волевой деятельности с чувством реальности, свободой самовыражения и уверенностью в принятии и проведении в жизнь самостоятельных решений. Такие люди обнаруживают преданность догмам единожды принятой религии и усердие в борьбе с еретиками незаметно для себя самого, отождествляя собственный безудержный индивидуализм с ортодоксальной преданностью высшим ценностям веры. Они веруют, но для них вера – это «Я», а еретиком может оказаться любой другой.
Все это свойственно Сталину. Но его психопатия, оставаясь компенсированной, была все же излишне глубокой, а садизм совсем не жизнерадостен и слишком близок к некрофилии. Если обратиться к схеме Фромма, то ортодоксальный догматик Сталин скорее смещен «вниз», к состоянию личности в направлении волюнтаризма, как и разнузданный субъективист Гитлер.
Сталин принадлежал к революционерам-нелегалам, которые вели опаснейшую партийную работу. Известный террорист и мастер экспроприаций Камо (Тер-Петросян) – его земляк и приятель еще по родному маленькому Гори. Сталин-Коба сам принимал участие в «эксах» и, кажется, лично убивал. Профессиональный революционер мог иметь твердые убеждения, даже веру, если он не был безоглядным авантюристом, жизнь которого без острого ощущения опасности просто не имеет смысла. Параноидальный упрощенный догматизм Кобы создавал, так сказать, низкий потолок упрямых верований, который нависал над областью свободных решений и интеллектуальной активности; ум его был направлен в первую очередь на комбинаторные задачи, на замысловатые тактические ходы – он был способен на то, чтобы, по словам дипломата Литвинова, перехитрить пару восточных правителей. Чем более произвольны были его схемы, чем меньше было его чувство реальности, тем более упрямо он опирается на догмы, на низкое каменное небо убеждений. Вся горечь поражений оседает в ярости к неизвестным врагам, которых он уже видит мертвецами тогда, когда они об этом еще не подозревают.
В узком кругу партийной верхушки знали о признании Сталина, что как-то вырвалось у него на подмосковной даче в Зубалово, когда он с соседями, Каменевым и Дзержинским, попивал вино: «Наилучшее наслаждение – наметить врага, подготовиться, отомстить как следует, а затем уйти спать».[387]
Эти психопатичные черты находят выражение и в его идеологии, причем с молодых лет.
Тема мести издавна занимала особое место в установках Кобы.
Революцию как месть он осознает еще в 1905 г.: «Самодержавие, – пишет молодой Коба в газетной статье под названием «Рабочие Кавказа, пора отомстить!», – наше человеческое достоинство – нашу святая святых – по-зверски попрало и осмеяло… Пора отомстить!»[388]
Кому отомстить? Для Кобы с самого начала все просто – «картина приняла такой вид: на одной стороне армия буржуа во главе с либеральной партией, а на другой – армия пролетариев во главе с социал-демократической партией».[389] Что же касается интеллигенции, то «так называемые представители свободных профессий»,
