Кровавый век полностью

Либерализм в европейской цивилизации формулирует свою идеологию раньше, чем консерватизм; собственно, консервативная политическая идеология в истории Европы является ответом на декларации и принципы либерализма. «Либерализм – творение западноевропейской культуры и, в основном, продукт уже греко-римской средиземноморской цивилизации», – писал блестящий знаток правовой истории в России и Европе В. В. Леонтович. Отметив такие античные корни европейского либерализма, как понятие правовой личности и субъективного права, в первую очередь – на частную собственность, а также античные институты, в рамках которых граждане принимали участие в управлении государством, он указывал на «два исторических источника западноевропейского либерализма: на феодальную систему и на независимость духовных властей от светских в средние века».[464] Основываясь на этих принципах, политическая и правовая идеология демократической Европы и Америки выработала принципы прав и свобод человека.

Эти истоки дали начало двум различным типам политической практики и политической идеологии: либерализму и консерватизму.

При этих условиях, согласно Карлу Маннгейму, формируется «морфология консервативной мысли», которую он, по аналогии с искусством, называл консервативным «стилем мышления». Маннгейм описывает то, что сегодня называют дискурсом, и что можно расценивать, как условия приемлемости данного решения для определенного общественного слоя или общества в целом. С этими поправками анализ Маннгеймом как «форм консервативного мышления», так и «форм мышления либерального» и «мышления революционно-социалистического» отвечает сегодняшним представлениям.

Политический консерватизм представляет собой противоположность революционным способам мышления и действия. Консерватизм не терпит не столько изменений, сколько общих принципов; его стратегия – исходить из конкретных целей в конкретных ситуациях. Отмеченные выше политические задачи современного государства консерватизм стремится решать в контексте конкретности, ограничивая деятельность непосредственно данным и при условиях «отторжения всего, что попахивает спекуляцией или гипотезой».[465] Что же касается либерально-прогрессистской деятельности, ориентированной на далеко идущие будущие цели, – то она опирается не на целостность и конкретность реальности, а на возможности, и «убегает от конкретности не потому, что хотела бы заменить ее другой конкретностью, но потому, что она стремится к созданию другой системной исходной точки для последующего развития».[466] «Консервативный реформизм» основывается на замене одних единичных факторов (личностей или законов) другими, тогда как либеральный реформизм стремится к изменению системы как целого, исходя из определенных принципов. Если прогрессивная (либеральная) мысль видит действительность в категориях возможности и нормы, то консервативная – в категориях истории.

Парадоксальность ситуации заключается в том, что консерватизм в конечном счете направлен на сохранение традиционного строя западного социума, а следовательно, и его либеральных принципов. Сегодня «неоконсерватизм» в стиле Маргарет Тэтчер или Рональда Рейгана называют также «неолиберализмом» – и это есть парадоксальный синтез двух социальных программ.

Но не двух «стилей мышления». Характеристика, данная Маннгеймом консерватизму как стратегии, дискурсу и «ментальности», остается справедливой для XX века.

Поражение демократов после Первой мировой войны означало поражение не только специфического вильсоновского баптистского идеализма, но и либерального идеализма вообще, возвращение Америки к изоляционизму. Отгородившись от мира высокими таможенными барьерами, Соединенные Штаты Америки жили по законам свободного капитализма laissez faire. Победил консерватизм с либеральными ориентациями в экономике, настроенный на решительное сопротивление государственному вмешательству в хозяйственные дела. Между 1921-м и 1929-м г. политику снижения налогов вдохновлял министр финансов Эндрю Меллон, и все налоговые тяготы на бизнес, введенные в годы войны, были решительно ликвидированы. Президентство республиканцев Гардинга, Кулиджа и Гувера приходится на период чрезвычайно быстрого экономического роста, за которым крылись невидимые болезни общества, прорвавшиеся наружу в годы Великой депрессии.