Подобные противоречия обнаружила небольшая полемика между генералами Покровским и Штеменко в 1960-х гг. Бывший начальник штаба 1-го Прибалтийского фронта, генерал-полковник Покровский, обвинял Генштаб в том, что операции планировались слишком осторожно, 2-му и 3-му Белорусским фронтам давались очень малые силы, упор делался лишь на тактическую глубину.[577] Штеменко скорее не оправдывался, а объяснял, что планы строились к определенным рубежам, после достижения которых следовало принимать последующие решения, что целостность операции была известна представителям Ставки, координировавшим действия фронтов.[578] За всем этим стоит амбициозное и самонадеянное генеральское и партийное «каждый знает то, что ему положено».
Чувствуется здесь и определенное неуважение Сталина к штабам и штабной работе. В частности, на совещаниях в Ставке перед Белорусской операцией в 1944 г. принимали участие командующие фронтами и члены Военных советов, но не начальники штабов фронтов. Отчасти эту их обиду на то, что ценили их меньше, чем политических генералов, выражал генерал Покровский.
Деятельность на фронте представителей Ставки не ограничивалась «координацией действий» командующих фронтами: слово представителя Ставки было не просто советом, особенно слово Жукова или Василевского.
Характерно, что и заместитель Верховного Жуков, и начальник Генштаба Василевский, свои прямые обязанности фактически не могли исполнять – они постоянно находились на фронте как представители Ставки, и их разговор со Сталиным по возвращении в Москву обычно заканчивался вопросом Верховного: «Когда опять на фронт?»
Представителей Ставки нельзя считать фактическими командующими группами фронтов, потому что они не имели права принимать оперативно-стратегических решений и отдавать соответствующие приказы, а главное, не располагали собственными резервами и материальными ресурсами. Даже Жуков и Василевский докладывали Верховному, и тот принимал решение. Института такого рода не знала ни одна армия мира. Представитель Ставки – структура, которая отвечала такому характерному персонажу тоталитарной системы, как
На картах, которые приносили Антонов и Штеменко еженощно в кремлевский кабинет Сталина, были обозначены дивизии и полки (Сталин называл армии по фамилиям их командующих, дивизии – по номерам, хотя он знал и многих командиров дивизий). Верховный контролировал военные действия по крайней мере на уровне армий (то есть фактически армейских корпусов), а то и дивизий.
Генералы армии А. И. Антонов (сидит) и С. М. Штеменко
В то время как немцы пытались доукомплектовывать свои соединения до штатного состава, в Красной армии дивизия штатной численностью в 10 тыс. человек была исключением, ее реальный состав в 5–6 тысяч, а то и в 2–3 тыс. бойцов стал постепенно нормой. Малое количество и недоукомплектованность в сформированных структурах отчасти была уловкой Сталина: он считал это одним из мероприятий по дезинформации противника. Но, в сущности, это было нормальное состояние для армии, которая не доверяет своим генералам.
В послевоенных мемуарах только Жуков, Василевский и Штеменко писали с каким-то видением войны в целом, о ее стратегических перспективах. Воспоминания и рассуждения таких видных сталинских военачальников, как Конев и Рокоссовский, не выходят за пределы фронтовых операций.
