Кровавый век полностью

Можно считать, что в Красной армии организаторами боя (а ими в армии являются командиры звена полк-батальон) уже в конце 1941 г. были не кадровые военные, а гражданские в сущности люди, запасники. Потом в это звено приходят молодые ребята, выпускники военных училищ, которым повезло выжить в первых боях. Мы выиграли войну двадцатилетними капитанами и майорами военного выпуска, сорокалетними колхозными бухгалтерами, учителями и агрономами, проходившими разные переподготовки и неожиданно нашившими кубики на петлицы.

250 тыс. офицеров было нужно российской армии в «германскую» войну, и это был максимум того, что она сумела подготовить, дав первое офицерское звание всем, кто имел хоть какое-то образование. Только в 1942 г. в военных училищах и на армейских и фронтовых курсах подготовлено 564 тыс. офицеров, вернулись в строй после ранений 180 тысяч и призваны из запаса 42 тыс. офицеров. Академии и академические курсы выпустили 26,5 тыс. военных. Более чем полмиллиона офицеров за один критический год – вот на что оказалась способной система.

Отправка в Германию

Эти цифры говорят не только о способности армии к восстановлению сил в условиях тоталитарной власти. Они характеризуют также и политическую сторону дела.

В 1914 г. высшие учебные заведения России закончили 12,2 тыс. человек, в 1940 г. – 126,1 тысяч, в десять раз больше. Во всех общеобразовательных школах в 1914/15 учебном году училось 9,7 млн учеников, в 1940/41-м – 35,6 млн учеников, в четыре раза больше.

В 1913 г. в России было 300 тыс. телефонов, в 1940-м – 1 млн 200 тысяч., то есть в четыре раза больше.

В 1913 г. в России работало 23 тыс. гражданских врачей (кроме стоматологов), то есть 1,5 на 10 тыс. населения; в 1940 г. – 142 тысячи, то есть 7 на 10 тыс. населения, или в четыре с половиной раза больше. В царской России насчитывалось 13 больничных коек на 10 тыс. населения, в СССР – 40 на 10 тысяч, то есть в три раза больше. Естественно, в российской армии в Первую мировую войну погибло 50 % раненых, в Отечественную – 17–18 % раненых, то есть приблизительно в три раза меньше.

Приведенные цифры не очень ясно характеризуют качественную сторону дела – и в образовании, и в здравоохранении, и в повседневной бытовой культуре, и в технической оснащенности. Но цифры «в три – четыре раза», которые постоянно повторяются, все же говорят о достаточно резком прыжке на цивилизационном уровне. Это не вполне объясняет новые способности государства к сопротивлению противнику, но более-менее характеризует новые возможности жизненного выбора, которые теряли граждане СССР с покорением своей страны нацистской Германией.

Огромное количество военнопленных в 1941 г. свидетельствует о массовой сдаче в плен, а следовательно, о серьезной внутренней слабости коммунистического режима.

Можно видеть здесь не только постепенное назревание катастрофы, потерю страха перед нелюбимым государством и распространение пораженческих настроений. Определенное значение имело разное отношение старшего и младшего поколений к советской власти.

Младшие были детьми в годы коллективизации и голода, Большой террор вообще не очень зацепил низшие социальные слои населения – его жертвами были как раз те, кто организовывал голод и коллективизацию. Зато перед молодыми людьми открылись определенные перспективы. Режим не был социально чужим. В села приезжали в свои отпуска разных родов войск «командиры», как называли тогда офицеров, летчики в роскошной синей форме, свои инженеры, учителя, и – пусть не очень высокие – государственные и партийные чиновники. Социальная мобильность в тоталитарном режиме была достаточно высокой, и он имел свои общественно-политические ресурсы.