Началась кампания осенью 1954 г. с поддержки в центральном партийном органе – газете «Жэньминь жибао» – статьи двух молодых людей в Шаньдунском университетском журнале, не принятой к печати журналом «Веньибао». Статья «Жэньминь жибао» называлась «Больше внимания критике ошибочных взглядов в изучении романа “Хунлоумин”». Центральный орган ЦК КПК писал о необходимости «выдвижение новых сил», борьбы против «маститых ученых» и «больших имен». Началось шельмование литературного критика Ху Фына, который стал объектом критики партийных газет еще в феврале – марте 1953 г., а затем и патриарха китайской культуры Ху Ши, инициатора введения в литературную норму разговорного языка
Ло Жуйцин сообщал, что в ходе движения было обнаружено свыше 100 тыс. «контрреволюционеров и других вредных элементов», больше 65 тыс. «рядовых контрреволюционеров, разного рода реакционеров и криминальных преступников», причем «откровенно покаялись» 20 % обнаруженных или около 20 тыс. человек, а примерно 25 %, или около 25 тыс. человек, «покаялись после легкого толчка». Были выяснены «темные политические моменты в прошлом» у более чем 1,7 млн человек, «причем почти у 130 тыс. человек эти моменты были серьезного характера».[683]
Министр общественной безопасности КНР Ло Жуйцин подводил через несколько лет такие итоги «массовой борьбы». «По октябрь 1957 г. это движение, которое успешно развернулось, охватило больше 18 млн рабочих и служащих. В результате напряженной борьбы, которая проходила на протяжении двух с половиной лет, были получены огромные успехи. По широте масштабов и глубине, по большим результатам и богатому опыту подобной борьбы, управляемой нашей партией, в прошлом не было».[684]
Подытоживая годы «борьбы», Мао на съезде КПК в 1958 г. говорил: «По-моему, Цинь Шихуанди… был большим специалистом. Он издал приказ, который гласил: «Кто ради стародавности отбросит современное, род того будет искоренен до третьего колена». Если ты предан древности, не признаешь нового, так вырежут всю твою семью. Цинь Шихуанди закопал в землю живьем 460 конфуцианцев. Однако ему далеко до нас. Мы во время чистки расправились с несколькими десятками тысяч человек. Мы делали, как десять Цинь Шихуанди. Тот закопал 460 человек, а мы 46 тысяч, в 100 раз больше. Ведь убить, а затем вырыть могилу и похоронить – это тоже значит закопать живьем! Нас ругают, называя Цинь Шихуанди, узурпаторами. Мы все это признаем и считаем, что еще мало сделали в этом отношении, можно сделать еще больше».
С вульгарной откровенностью Мао Цзэдун часто повторял, что «интеллигенты знают меньше всех», что они «малообразованные люди».
Что являла собой коварная чистка 1955–1957 гг. – реставрацию сталинских методов диктатуры, проявление архаичных китайских культурно-политических архетипов, или ни то, ни другое? Как и в более поздних кампаниях, в «борьбе с правыми контрреволюционерами» руководители КПК непрестанно апеллировали к китайской древности, приводили примеры из давней истории, опирались на традицию, особенно такую безгранично жестокую и аморальную, как никогда не одобряемые в народной памяти принципы империи Цинь Шихуанди. Вне всякого сомнения, свойственная китайской политической истории абсолютная ценность власти, а вместе с тем и садистская жестокость правителей, их циничная неразборчивость в средствах создавали соответствующий культурный фон, который заглушал всякие сомнения. В политическом поведении подавляющего большинства многомиллионного китайского народа, даже в попытках оказывать элементарное сопротивление насилию мы видим скованность личности традиционными групповыми нормами и обязательствами, несостоятельность нонконформистского протеста самостоятельного и свободного от предрассудков «Я». С другой стороны, неоформленность стремлений к личной независимости, потребность в групповом действии, побег «Я» в эйфорию толпы даже в протесте находит выражение в самых примитивных вариантах марксистской, коммунистической словесности. Такого убожества, такого ничтожества догматики, как в «китайском марксизме» и в китайском искусстве «социалистического реализма», невозможно отыскать у марксистов в другие времена и в других местах.
