Относительно мотивов, целей и программ, которыми руководствовались заговорщики, можно сегодня высказываться более уверенно. Инициатива антихрущевского переворота исходила от Александра Шелепина и его «комсомольской» группы, и об их программе можно будет судить, когда станут доступными исследователям все те многочисленные замечания к текстам докладов и выступлений Брежнева, которые Шелепин щедро рассылал для обсуждения членам политбюро (как стал называться Президиум ЦК КПСС после XXIII съезда). Страх перед возвращением сталинизма стимулировал в общественном мнении оценки группы Шелепина как сталинистской реакции, и Шелепин давал для этого немало поводов. Учитывая то обстоятельство, что Шелепин играл на контрастах по сравнению с Хрущевым и что настоящей глубинной целью этого умного, энергичного и чрезвычайно честолюбивого молодого политикана была просто власть, принятую им позу следует оценивать критически. Ясной программы у Шелепина в действительности не было, были призывы «посмотреть правде в глаза», изучать «противоречия нашей реальной действительности», что чем-то напоминало маоистское учение о «противоречиях внутри народа», и принимать радикальные меры. Вообще Шелепин – «железный Шурик», как его за глаза называли по иронической аналогии с «железным Феликсом», – обнаруживал склонность к китайской модели и открыто призывал найти общий язык с «китайскими товарищами». Начало «культурной революции» в Китае (1966) негативно отразилось на репутации Шелепина, поскольку бывшие комсомольские кадры, которые составляли основу его группирования, отдаленно напоминали хунвейбинов и угрожали опять втянуть номенклатуру в опостылевшие и опасные перестройки и реорганизации, сопровождаемые репрессиями.
Мотивы участия Брежнева в заговоре против Хрущева были чисто личными. Один из любимцев Хрущева, он побывал секретарем ЦК по «оборонке», потом на декоративной должности главы Президиума Верховного Совета СССР, которая ему очень нравилась, и в конечном итоге стал фактически вторым секретарем ЦК. Брежнев занял это место благодаря инсульту Козлова, но Хрущев колебался, не оставив окончательно идею назначения вторым секретарем Подгорного или Воронова. Решительный и самостоятельный Воронов особенно беспокоил Брежнева. Брежнев был слабой кандидатурой, и решение Хрущева было не окончательным. Когда Шелепин предложил ему и Подгорному принять участие в устранении Хрущева, Брежнев мгновенно оценил шанс и без колебаний согласился. В случае успеха заговора без участия украинской группировки им всем угрожал конец карьеры, в случае победы Хрущева должность второго секретаря не была гарантирована, а как руководитель заговора Брежнев автоматически оказывался на месте лидера партии и государства.
Вот, собственно, и все мотивы. Брежнев не имел какого-то подобия программы, кроме желания дать всем работать спокойно, «жить и давать жить другим». Это был тоже контраст по сравнению с Хрущевым, но другой, чем у Шелепина, и, без сомнения, выигрышный.
Брежнев чувствовал себя на месте генсека так, как чувствует себя корпусной генерал, вдруг очутившись на месте Верховного главнокомандующего. Он считал себя компетентным в сельском хозяйстве, в руководстве промышленностью, партийной работой (что было иллюзией в силу разницы масштабов обкома и ЦК КПСС), даже в делах армии, но ничего не понимал в политической стратегии и идеологии («теории марксизма-ленинизма»), международном коммунистическом движении, внешней политике. Собственно, в тех вопросах, которые ему принадлежали как генсеку.
«Политической программой» Брежнева было равновесие сил и тенденций, ради которого он искал опоры у разных людей, которых считал достойными доверия в зависимости от ситуации.
Политическая программа Брежнева, если такое выражение вообще возможно, не была ни «линией XX съезда», ни «сталинистской реакцией». В целом можно сказать, что это было время «
