Андропов (да еще Устинов – этот по привычке сталинских времен) принадлежал к тем немногочисленным высшим руководителям брежневской эры, которые постоянно пропадали на работе во внеслужебное время. Он по своему психологическому составу был всегда скован тревожным чувством ответственности и всегда жил в беспокойном сознании, что не выполнил каких-то своих обязанностей. Сотрудники с удивлением заметили даже, что Андропов боится начальства, и объясняли это травмами сталинского террора. В действительности Андропов, человек интеллектуально на голову выше, чем окружение, хотя и тертый бюрократ и осторожный аппаратный политик, как человек был субъективно честен и принципиален, имел свои внутренние пределы, через которые не переступал, и не все указания принимал к беспрекословному исполнению. Просто такой уж он был – профессиональный аппаратный политик, сохранивший идеалы и верования юности, но научившийся приспосабливать их к жестокой реальности, руководитель с болезненным чувством ответственности, беспокойством, страхом перед тем, что забыто что-то очень важное и доверенное ему партией дело не доведено до последней запятой. Как бюрократу и исполнителю ему цены не было, а в совокупности с искренней преданностью «делу коммунизма» и слабостью претензий на первые должности его характер и способности обеспечили симпатии, а в дальнейшем и искреннюю стойкую привязанность Брежнева.
Андропов имел все личные черты консервативного реформатора и занимал достаточно сильные позиции, чтобы эти данные реализовать.
Он чувствовал себя очень уютно со своими молодыми подчиненными, которые, почти не боясь, вели с ним откровенные разговоры. Андропов замолкал, когда разговоры становились слишком острыми, – отчасти из-за того, что не мог полностью открывать свои симпатии и намерения перед подчиненными, отчасти из-за того, что считал аппаратных интеллектуалов желторотыми мечтателями, не знающими реальной жизни. Однако слушать их он не только считал полезным, но и любил это делать. Документы у него в кабинете писались по-старинке: вместо того, чтобы определить общую концепцию подготовленной бумаги и потом отшлифовывать словесность, как это делали бы журналисты, документ творился фраза за фразой с переворачиванием на все лады словца за словцом. Не сразу молодые коллеги поняли, что, кроме всего, Андропову просто нравится интеллектуальная работа над текстом в хорошей компании, работа, которая так отличается от всего, чем он был ежедневно озабочен.
Вскоре после устранения Хрущева руководитель группы консультантов Андропова Федор Бурлацкий попросился в отставку, мотивируя это тем, что линия XX съезда игнорируется, везде усилились сталинисты и что он принесет больше пользы как политический обозреватель «Правды». Андропов как-то странно промолчал, согласился на отставку, но не обещал поддержки в «Правде». Бурлацкого поразила скрытая реакция Андропова – он ничего не сказал, но ощутима была сдержанная враждебность и, может даже, ярость. Много воды утекло, наступила эра Горбачева, и перестроечный депутат Верховного Совета Бурлацкий не раз вспоминал об этом разговоре, так и не поняв, почему же вспылил на него тогда Андропов.
А Андропов брежневскую эпоху собственно и считал самой полной реализацией «линии XX съезда», никоим образом не увязывая эту «линию» с отношением к личности Сталина. Андропов считал, что проблема Сталина политически на то время нерешаема, и что следует просто по возможности обходить всякие упоминания о прошлом. Это не значит, что Андропов был сталинистом: он искренне уважал своего политического учителя Куусинена, сам Андропов чуть ли не стал жертвой «ленинградского дела» и уцелел тогда лишь благодаря заступничеству Куусинена. Последним вкладом Куусинена в идеологию коммунизма должна была стать формула «личной диктатуры», провозглашенная им в речи на пленуме ЦК в 1964 г. в адрес Китая (вскоре Куусинен умер). Андропов осознавал то, что дело не в личности Сталина, а в режиме личной диктатуры, и что режим Брежнева, по крайней мере, дальше от личной диктатуры, чем режим Хрущева. До конца дней Леонида Ильича Андропов оставался его твердым и убежденным сторонником – можно быть уверенным, не потому, что так ему было выгодно, а потому, что считал «джентльменское соглашение» Брежнева с «номенклатурой» наилучшим способом организации стабильной власти в СССР.
Песен Галича Андропов, конечно, не любил, а Высоцкий и Юрий Визбор ему нравились (тогда как у Гришина в МК за слушание записей Высоцкого можно было и поплатиться партбилетом).
