Присоединяясь к Хартии, кремлевские руководители менее всего беспокоились о ситуации, в которую они попадут в связи со своими диссидентами. Только Андропов понимал, какую опасность являет собой горсточка отчаянных правозащитников в международном плане, – официальный архитектор советской внешней политики Громыко совсем об этом не думал, а для Брежнева все они были просто «швалью». Правда, он после разговоров с Андроповым собирался как-то встретиться с интеллигенцией, потом только с Сахаровым, а затем перепоручил это Суслову. Потому что не знал, о чем с подобными людьми говорят.
Выбор в интересах Хельсинкских соглашений был продиктован в первую очередь внешнеполитическими рассуждениями, среди которых главное место занимали тогда проблемы Китая.
Арбатов вспоминает, что советских руководителей ужасно обеспокоили вести о попытках Никсона и Киссинджера наладить контакты с китайцами, и выражает удивление по этому поводу, поскольку здесь не должно было быть никакой неожиданности. Тот же автор вспоминает о своих разговорах с югославским лидером Эдвардом Карделем на тему возможности войн между социалистическими странами и, в первую очередь, между СССР и Китаем. С точки зрения советских руководителей, сама мысль о подобном конфликте была кощунством, потому что война, по «марксистско-ленинскому» определению, являлась конфликтом или между империалистами, или между империалистами и «народами». Между тем враждебность Китая к «советским ревизионистам» становилась все откровеннее и непримиримее. Ревизионисты же всегда были для коммунистов не более чем агентурой мирового империализма.
Столкновения на советско-китайской границе с убитыми и ранеными открывали безграничные возможности развития событий в этом направлении. Конфликт между «братьями-коммунистами» перерос в острый межгосударственный конфликт со всеми возможными последствиями.
СССР пошел на компромисс с американцами как в вопросах ограничения стратегических вооружений, так и в вопросах прав и свобод человека в значительной мере под давлением «китайской угрозы», ловко использованной американскими политиками. Имея в тылу проблему диссидентства и перспективу усиления демократического движения после признания неотчуждаемости основных прав и свобод человека, Кремль все же шел на риск. Для чего?
Это означало приоритет внешнеполитических рассуждений или рассуждений имперского престижа СССР над внутренней политикой, подчинение второй первым. Настоящий дрейф СССР к сталинизму сказался именно в росте имперских ценностей.
Последний период правления Брежнева, период после инсульта в 1976 г., наложил отпечаток на оценку всей брежневской эпохи как «эпохи застоя», эпохи невероятного расцвета коррупции высших властных сфер. Вне всяких сомнений, после серьезного заболевания Брежнев был недееспособен. Когда он отбыл, по современным представлениям, два президентских срока, было бы для страны и для его памяти безусловно лучше, если бы после болезни он подал в отставку. Но не только сам Брежнев ни за что не хотел уходить с должности генсека – руководство политбюро до последнего держалось за эту фигуру! После 1976 г. уже фактически конкурируют как будущие наследники Андропов и Черненко (хотя в 1976 г. Брежнев якобы видел наследника в ленинградце Романове, в 1978 г. – в Щербицком, в 1980 г. – в Черненко и только в 1982 г. остановил окончательно выбор на Андропове). Кажется просто невероятным, как можно было говорить о Черненко как руководителе государства – «Костя» был незаменимой «шестеркой» Брежнева еще с Молдавии, откровенно неспособной к государственным делам посредственностью, наивысшая ступень для которого (и в свое время предмет ночных мечтаний) – зам. зав. Отделом пропаганды ЦК! Но он, к тому же смертельно больной, таки побывал на посту генсека, и в этом секрет созданного Брежневим режима.
Л. И. Брежнев и К. Ф. Черненко
