Кровавый век полностью

В основе радикально-реформаторских идей социалистов-сионистов, как бы странно это ни казалось, лежит острая и даже несправедливая национальная самокритика таких немецких социалистов – евреев по происхождению, как Карл Маркс и Мозес Гесс. Слова Маркса «эмансипация еврейства является эмансипацией общества от еврейства», отождествление «еврейскости» и «еврейства» с «торгашеским духом» были направлены не против евреев, а против «мировой буржуазии» и ее «торгашеского духа». И если Маркс последовательно пошел путем ассимиляции и ассимилирования, то Гесс не смог забыть своего еврейства и сказал в зрелом возрасте чрезвычайные слова:

«Вот я вернулся, после двадцати лет отчуждения, и стою среди своего народа, принимая участие в его праздниках, радостях и днях скорби, в его воспоминаниях и надеждах, в его духовных войнах как внутренних, так и тех, которые ведутся против культурных народов, между которыми он живет, но с которыми не может полностью слиться, хотя уже две тысячи лет сосуществует и дышит с ними одним воздухом. Одна мысль стоит передо мной, как живая, хотя я думал, что давно и навеки заглушил ее в своем сердце: это – мысль о моей национальности, о единстве, которые неотделимы от наследства моих предков, от Святой земли и Вечного города, где зародилась вера в Божественное единство жизни и в братский союз, который будет заключен между всеми людьми».[793]

Настоящий источник расхождений между этим возвышенным социализмом, воодушевляемым тем же шиллеровским романтичным «Обнимитесь, миллионы», что и социализм молодых Маркса и Гесса, с одной стороны, и правым радикализмом не менее романтичного Жаботинского, с другой, заключается в том, что эмоциональный, уязвимый, поэтический и талантливый Жаботинский, которого приятель его молодости Корней Чуковский сравнивал с пушкинским Моцартом, – Жаботинский не позволял ни себе, ни кому-либо другому таких критических упреков по адресу своей нации, которые позволяли себе Маркс и Гесс. Хотя именно Жаботинский организовал в годы Первой мировой войны еврейский легион в британских войсках и сделал больше всех для психологической самокритики послушного еврейства и формирования военной психологии, требуя согласия между нациями не на основе признания национальных изъянов и взаимной вины, а на основе взаимного признания наций такими, как они есть.

Полемика вокруг идейного наследства Жаботинского продолжается. Жаботинского называют интегральным националистом,[794] и для этого есть основания. Он был воодушевлен итальянским патриотизмом Рисорджименто, национальным чувством Мадзини и Гарибальди, но его коснулся и элитаристский национализм Муссолини. И, как это ни странно, именно в принципе согласия «нации с нацией», через признание нации как целостности со всеми ее недостатками и историческими грехами лежал путь Жаботинского к соглашению с украинским национализмом. Возможно, Жаботинский, признавая подлинность и непосредственную страстность украинского национализма, невзирая на свойственный ему антисемитизм, даже преувеличивал националистические мотивы в украинской культуре и ее якобы общую антисемитскую направленность. Однако согласие с украинским национализмом ему казалась крайне необходимым. Политический аспект дела заключается в том, что всестороннее соглашение невозможно было без понимания именно между правыми политиками обеих наций. Левым и либералам легче согласиться между собой, чем правым национал-патриотам. Израильские правые в этом отношении имеют хорошую проукраинскую традицию, которая идет от Жаботинского. Но и социалист может принять националистический принцип правого толка межнационального согласия в том смысле, что участники компромисса должны сознательно переступить через свое историческое прошлое, а не перечеркивать и забывать его. Чтобы это было возможным, следует помнить о тени, которую отбрасывает собственно прошлое на настоящее, и оценить ее как свою, а не чужую историческую тень.