Кровавый век полностью

Деррида цитирует слова Поля Валери: «Теперь, на огромной террасе Эльсинора, которая пролегла от Базеля до Кельна, идет через пески Ньюпорта, болота Соммы, меловые залежи Шампани, граниты Эльзаса – европейский Гамлет смотрит на тысячу призраков. Но он интеллектуальный Гамлет. Он размышляет над жизнью и смертью истин. Его призраки – все предметы наших споров; его угрызения совести – все то, чем мы гордимся (…). И если он берет череп, то это знаменитый череп. – Whose was it? – Вот этот был Леонардо. (…) А этот, другой – череп Лейбница, который грезил о всеобщем мире. А вот этот был Канта, который породил Гегеля, который породил Маркса, который породил… Гамлет как следует, не знает, что делать с этими черепами. А если он их бросит? Перестанет ли он быть самим собой?»[826]

Европейский человек всегда в сомнениях, потому что разговаривает с великими призраками. Наши предки оставили наследство не обожествленное, и так же не анонимное, как в традиционных обществах, не как предмет веры и поклонения, а как предмет свободного интеллектуального выбора. Это и имел в виду Гуссерль, когда писал о философии как особенном для духовной Европы способе постановки идеальных целей и нормотворчества.

Научные истины анонимны, хотя именно наука точно фиксирует их авторство. В контексте науки Маркс остался таким же безличным, как тысячи других научных работников. Говоря об уравнении Клейна – Гордона или соотношении Гейзенберга, мы думаем не о тех, кто их сформулировал, а о теоретическом содержании формул. Дискурс истины анонимен, но анонимен не так, как дискурс Святого Письма. Мы имеем четкие критерии приемлемости для интеллектуальных предложений, которые претендуют на истинность. Amicus Plato, sed veritas magis. Здесь нет места вере и авторитету, симпатиям и антипатиям. И с Марксом-теоретиком мы общаемся не как с призраком, а как с его формулами.

Но европейский Гамлет не может безразлично отбросить «черепа» своих духовных предков, потому что перестанет быть самим собой. Он мысленно постоянно возвращается к ним – без экстаза и шаманства, и все же не в рациональном единении. Ведь его охватывает общая с ними страсть, одинаковое переживание мотивов и надежд. И Маркс оставляет Гамлету-европейцу бессмертную тоску по справедливости, сильнее, чем тленные останки и обесцененные формулы.

Конец коммунистического тоталитаризма наступил, к счастью, не в результате ужасных катаклизмов с кровавыми жертвами и страданиями искалеченных миллионов. То, что народы вынесли уже после краха компартийно-советской власти, скорее вызвано неумением политически малокультурных элит и старого, и нового, поколений найти правильные решения современных проблем, острых, неслыханных и грандиозных. Эпоха краха попыток реформирования казарменного («командно-административного») социализма, которая получила название Перестройки, достаточно полно представлена документами и описана в многочисленных воспоминаниях. Однако до сих пор не полностью понятой остается та легкость, с которой развалился такой фундаментальный режим.

Перестройка остается в нашем сознании больше личной драмой ее активных участников, чем борьбой политических сил. Точнее, мы до сих пор, как и тогда, квалифицируем эти силы как «консервативные» и «перестроечные», «партократов» и «демократов». Более-менее понятны личностные черты действующих лиц Перестройки. Трудно квалифицировать политические тенденции, потому что старые классификации не годятся, а будущими позициями пользоваться для характеристики прошлого людей Перестройки следует крайне осторожно.

М. С. Горбачев

Если вдуматься, то симптомом сдвигов в посттоталитарном режиме в СССР было уже назначение сорокасемилетнего Михаила Сергеевича Горбачева секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству.