Кровавый век полностью

В феномене Ельцина заметны черты старинного российского самозванства. Самозванство есть там, где живет представление о блуждающей харизме, которая не может прижиться в царских палатах потому, что царь «ненастоящий». Конечно, это в наше время лишь метафора, никто не утверждал, что генсека «подменили», но оценки Горбачева как «князя тьмы» (Борис Олейник), обвинения его в связях с таинственными «масонами» или евреями, немцами и американцами свидетельствуют об именно такого пошиба недоверия к нему, каким было в русском народе недоверие к монархам вплоть до эпохи Александра II. Так, Ельцин, можно сказать, украл властную харизму, которая «по закону» должна была принадлежать генеральному секретарю Горбачеву. В глазах народа он был изгнан боярами-бюрократами из руководства за то, что хотел справедливости и осмелился бросить власти вызов. Горбачев чем дальше, тем больше воспринимался как «ненастоящий» властитель. Неудачи в хозяйственной политике свидетельствовали об отсутствии у него именно той силы, которая должна быть у «законного царя». Ельцин был падшим ангелом Перестройки, и именно он смог стать преемником первого лица империи. Потому что он принадлежал к тому же небесному воинству, к которому принадлежали другие члены политбюро.

Бориса Ельцина французский еженедельник «Экспресс» окрестил царем, порочным и коррумпированным

Уже во времена противостояния Горбачева и Ельцина повергнутый московский лидер не раз был осмеян как пьяница и вообще несерьезный мужчина, что могло бы уничтожить его в глазах общественности. Но превращение Ельцина в объект насмешки, как оказалось, ничуть не подорвало его авторитет. Он как бы представлял властный антимир, «политбюро наизнанку», отражая Кремль в параметрах «нижнего мира», и становился для масс еще более «своим» и привлекательным. В растущей на то время популярности Ельцина есть что-то общее с немного более поздней вспышкой популярности «героя-клоуна» Жириновского. Затаив дыхание, люди определенного сословия смотрели на выходки крутых политиков, которые не боялись показаться смешными и тем помогали избавиться от подсознательного страха перед реальностью. Конечно, это было реакцией не «народных масс», а лишь части электората, но части достаточно влиятельной и симптомом достаточно характерным.

Однако не стоит ограничиваться психологией лидеров и социальной психологией масс. За игрой личностей в решающие месяцы Перестройки уже чувствуются могучие глубинные течения политической стихии.

В глаза в первую очередь бросается различие отношения Горбачева и Ельцина к дезинтеграции империи.

Горбачев возлагал все надежды на «Новоогаревский процесс», который должен был сохранить трансформируемый в конфедерацию Союз; Ельцин согласился подписать новый Союзный договор, но его подозрительно легко убедили не слушать имперских консерваторов тайные советы Бурбулиса и публичные выступления Юрия Афанасьева и Галины Старовойтовой, и, отправляясь в Беловежскую Пущу подписывать смертный приговор СССР, Ельцин ни слова не сказал Горбачеву о намерениях участников встречи. Заявив Кравчуку, что он поставит свою подпись только после подписи украинского лидера, Ельцин услышал желаемый ответ: Украина подписывать союзный договор не будет. Следовательно, создается впечатление, что решающей проблемой стала проблема сохранения или развала империи.

В действительности Ельцин и его либеральное окружение не собирались отказываться от Великого Государства.

С другой стороны, Горбачев не противостоял московским либералам, как авторитарный имперский лидер – сторонникам местного самоуправления. Горбачев только стремился как можно уменьшить влияние национального фактора на процессы реформирования социализма. Он хотел осуществить Перестройку в первую очередь в русском имперском центре, по возможности не трогая национальные «околицы», и уже потом как-то согласовать «детали».