– Я говорю сейчас не как ставленный служилый без права наследования титула, – медленно произнёс он и поднялся на ноги, не сводя глаз с Лоренца, – а как голова второго столичного приказа, оставленный в лагере за главнокомандующего волей Его Светлости Орне Фернетта. И, как ваш командир, я могу распоряжаться вашим временем, ресурсами и людьми так, как мне будет угодно. Помолчите! – рыкнул он, увидев, что Лоренц хочет ему ответить, – ваш батюшка, Его Сиятельство Филипп Альмонт, велел вернуть вас живым во что бы то ни стало. Стоит ли для меня ваша честь выше, чем собственное положение, которое может разрушиться в момент, стоит только нарушить данный нам приказ, как думаете?!
– Так значит, вы хотя бы о своей чести заботитесь, а?.. – прошептал Сиятельство. – Если так беспокоитесь о положении? Много ли здесь ещё дворян, что стоят на одной со мной ступеньке? И неужели все оказываются столь же униженными, что и я?
– Вы поедете в Кипрейку с фуражом, или для вас мне найти столь же высокородного человека, который будет иметь право выпороть вас на глазах у всего приказа за неподчинение командиру? – прошипел Айскальт, – раз уж вы собираетесь общаться только с дворянами?
– Вы не посмеете, – прошептал Лоренц, – не посмеете…
– Клянётесь ли исполнять без колебаний приказы офицеров и не идти против службы ради корысти? – повысил он голос. Юноша побледнел. – Или вы уже забыли клятву, что давали Его Светлости каких-то восемь дней назад?! И как после того можете говорить, что заботитесь о своей чести?!.
– Я не забыл, – Лоренц сжал кулаки, – я никогда её не забуду. Я поеду, – он закрыл глаза, – сам соберу людей и отправлюсь так скоро, как смогу. Какие будут ещё приказы? – он взглянул на своего учителя, не скрывая ненависти.
– Ступайте к возничим, соберите две телеги в дорогу, – велел командир, – людей наберите из числа своих, каких считаете нужным. И кого из деревни возьмите с собой. Вперёд. Завтра к вечеру вы должны быть здесь с провизией.
Юноша отрывисто поклонился и, развернувшись на каблуках, стремительно пошёл из двора. Лучше бы вместо всего этого была беседа с Руфом – это было бы не так унизительно. В фуражи должны были снарядить подручника из деревни с его людьми, а не совершенно постороннего вотчинника. Батюшка, значит, письмо послал… ему вспомнились собственные речи в тот последний день при дворе. Или вы гордитесь сыном, или приставляете к нему дюжину нянек… чего Лоренц не мог представить – так это того, что в лагере за ним тоже будут наблюдать, как за младенцем. Внезапно всё обрело новый смысл – и эти утренние занятия, чтоб затмить его наивный ещё разум, и безделье днями, и пристальное внимание со стороны офицеров. Он уже был готов отшатываться от каждого незнакомца, которого видел не в первый раз. Вдруг и они тоже на самом деле – приставленные няньки от отца? А Олаф – хватило ему выдержки всё-таки не отправлять письма в родной Мерфос? Надо же было так опозориться… вино постепенно выветривалось из его головы, и с каждым шагом становилось всё стыдней. А если на него и правда доложат за оскорбление? Что будет после – неужели та самая прилюдная порка? Он прошёл мимо южных столов, где в первый день наказывали Иржи, и крепко зажмурился. Если ему придётся разделить его судьбу, то это станет позором похлеще сопровождения телег.
– Эй, – Лоренц махнул рукой шагающему навстречу мужику с медведем на плече, – где Кипрейка стоит? Верно иду?
– В туда, – тот неопределённо показал куда-то южнее, – первый двор без флага, они под княжеским пошли.
Сиятельство кивнул и направился по тропе вперёд. На месте надо будет выбрать самого старшего, а из своих он точно знал, кого стоит взять с собой.
Старшим во дворе деревеньки оказался сын тамошнего подручника, парень лет двадцати пяти. Он не понял сначала, чего от него хотят, но оказался довольно сообразителен: отправил двоих своих мужиков готовить телеги, а сам предложил заняться лошадьми. На вопрос о том, как отреагируют в деревне на их приезд, рассеянно пожал плечами.
– Батька мой не встаёт, а братишки совсем мелкие. Как уезжал, люди просили, чтоб живым вернулся. Им за радость будет нам продать припасов подешевле.
Олаф, к его чести, к новости отнёсся куда благосклонней своего господина. Он с радостью оставил своё дежурство, велел одному из постовых у калитки его сменить, а сам пошёл искать по лагерю тех людей, что велел Лоренц. Было нужно собрать не больше дюжины человек, включая четверых из деревеньки.
– Не знаю, почему вы посчитали это оскорблением, – признал оруженосец, вернувшись во двор. Сиятельство в одиночестве всё это время собирался сам. – Мы же здесь сидим на всём готовом. Хоть чем-то сможем помочь. И не вздумайте, – голос его стал строже, – отдавать свои припасы на кухню, слышите? Что получше – разворуют, а прочее сготовят так, что и есть никто не сможет. Кухарки нынче какие-то не шибко умелые.
– Они по другим делам умелые, похоже, – пробормотал Лоренц, завязывая ремень с ножнами. Рассказывать Олафу об утренней встрече не хотелось – он, верно, снова скажет, что никакого оскорбления в том не было.
