Коней было всего пять – кобылки Лоренца и Олафа, жеребец Лавра, того самого деревенского наследника, и двое лошадей, запряжённых в телеги. Солдаты, которым не хватило мест, хотели было пойти пешком, но Лавр силой их рассадил на телегах в компанию к монаху Юлису.
– Отсюда до Кипрейки ехать полдня, – возмутился он, – а вы пешком хотели! Да мы ж тогда и вовсе к ночи не доберёмся! Ещё обратно ж как-то ковылять!
Снаружи лагеря было промозгло и мокро. Это было тяжело признать, но внутри кольца телег, с этими тесными двориками и продувавшимися шатрами, было хоть какое-то подобие уюта. За те дни, что Лоренц провёл в лагере, погода ещё больше испортилась. Приближающаяся зима, конечно, была здесь не очень снежная – но непривычных к холоду людей ветер пробирал до костей. Лавр выехал вперёд, чтоб показывать дорогу, и они отправились по тонкой промятой тропинке через серо-жёлтую тоскливую степь.
– Я рад, что наконец про меня вспомнили, – юноша улыбнулся, увидев, что Лоренц подъехал к нему поближе. – Мы-то с самого начала сборов там стоим, чай, добираться-то легко было, чего тут, в полдень вышел, на закате уже на месте… людей-то моих почти сразу и разобрали по местам, никого ж не было больше, ну так они и прижились на новых назначениях. А я вот… ну, гонял их, конечно, чтоб хоть не забыли, как оружие держать, но на что полезное не направляли.
– Неужели поход за сеном и зерном достоин нашего места? – Сиятельство бросил на него тоскливый взгляд, – конечно, с рядовыми должен ехать офицер, чтоб договориться с властями, но нас-то с вами… какой в этом смысл? Разве мы не принесём больше пользы в боях, в разведке или на занятиях с легионерами?
Лавр чуть поморщился.
– Перестраховываются… их можно понять. Вы помните, как Его Светлость занял своё место?
– Понятия не имею, – признался Лоренц, – это произошло давно, я был совсем малышом. Он, кажется, племянник своего предшественника?
– Всё так, Ваше Сиятельство, племянник, – подручник уверенно посмотрел вдаль. – Эй, после того куста на развилке идём налево! – велел он и повернулся обратно. – Я хорошо помню, мне почти тринадцать уже было. Прошлый главнокомандующий угробил наше ополчение. Честолюбие не позволило ему дождаться подкрепления – как же, уже ведь стоят, и позиции по ту сторону реки такие выгодные. Уверен был, что всё схвачено, – он вздохнул. – Сам выжил, конечно. Такие всегда выживают. После ходил по домам, просил прощения за не вернувшихся с бойни. Деньги по семьям все раздал, которые с собой были. А через два дня его нашли повешенным в казармах.
– Ему помог кто-то из тех самых семей? – недоверчиво спросил Лоренц. Лавр пожал плечами.
– Вряд ли. Это гордыня сгубила его людей. И, скорее всего, она же не позволила жить дальше с этой мыслью, – он вздохнул. – Но это многому научило наше командование. Фернетт за эти одиннадцать лет не позволил себе совершить ни одной ошибки. Если такое повторится – то теперь уж точно помогут.
Сиятельство промолчал. А как я бы сам поступил, вдруг подумалось ему, если б пришлось вернуться домой в одиночестве без вышедшей за ним сотни солдат? Смог бы смотреть в глаза их семьям, и с такой же самоотдачей, как повешенный, искренне просить у них прощения? И чем было бы решение покончить с жизнью – малодушием или благородством?.. многих ведь ждут их собственные заплаканные веснушки. Разве смерть виновного может вернуть женщинам их супругов?..
– И поэтому теперь они сначала несколько раз думают, а уже после – отдают приказы, – завершил наконец мысль подручник. – Не могу сказать, что это плохо, но, увы, иногда их, бывает, заносит в излишнюю осторожность… вот как с вами, – он улыбнулся грустно. – Но, поверьте, у вас будет ещё возможность показать себя в бою. И трофей с первого убитого, и почести после возвращения, и воинское звание помимо титула. Меня в первый раз вовсе оставили в лагере следить за телегами, – Лавр усмехнулся, – мне лет четырнадцать было. Что ещё полезного мог бы я сделать?
– Не думаю, что они… что это?! – Лоренц остановил разогнавшуюся кобылу. Вдали на одиноком дереве качался старый висельник. Скелет в полуистлевших лохмотьях, державшийся целиком только из-за туго обмотанной вокруг тела верёвки. – Почему не сняли? Почему не похоронили? Даже изменников должны...
– Это еретик, – просто ответил Лавр, даже не оглянувшись на скелет. – Через каждую версту оставили по границам в назидание. Дома их и вовсе сожгли все. Западнее стояли. Теперь вот от самого моста и до горного хребта люди любуются. Чтоб, значится, не соблазнялись. Помогло, – он пожал плечами, – два года сюда не пробирался никто.
