По вечерам мы с Яннисом держались на коксе. За весь день это было самое прекрасное время. Ясное летнее небо понемногу бледнело, растворяясь в сумерках, листья платанов на площади дрожали, обласканные светом, словно наэлектризованные. Белый порошок прочищал мозг и обострял чувства. Возвращаясь на место, мы видели всю картину, все скрытые связи, объединявшие рынки, пути к восстановлению, прибылям и успехам. Эффект держался до обеда и даже после, покуда не застывал жир на коробках от доставленной пиццы, в которых болтались обгрызенные корки и недоеденный лук. Сессия закрывалась, мы фиксировали позиции и сообщали выходившему из кабинета Бхавину, сколько потеряли за день. Он выслушивал и, не сказав ни слова, скрывался за дверью.
Все это время Яннису удавалось опережать меня. У него был больший запас, он умел добиваться уступок от партнеров и убеждать конкурентов помочь нам, поддерживая падающие цены. Яннис обладал особым инстинктом и, ведя переговоры, мог пристыдить трейдера, с которым вел дело. Там, где я, напуганный финансовыми новостями, опускал руки, Яннис принимал ситуацию как данность и оставался единственным оптимистическим голосом на тонущем рынке. Слушая его одним ухом, я сам рыскал по рынку в надежде отыскать компании, достаточно твердо стоящие на ногах и способные перенести макроэкономическую катастрофу, а другим улавливал обрывки сложных переговоров с обменом по принципу «ты мне — я тебе», детали сомнительных в юридическом отношении сделок и ни намека на какую-либо мораль.
— Маркус, рад тебя слышать, братан. Как тебе рынок? Знаю, знаю. Одно слово — дерьмо. Ставлю не ниже доллара, что доллар не станет ниже. Да-да, это я тебе говорю. Ладно, давай-ка ближе к делу. Те сделки по кредитным карточкам… да, с плавающей ставкой. Я их возьму. Заплачу по пятьдесят. Знаю, знаю, чувак, знаю. Но ты не забывай, сейчас на рынке условия диктует покупатель, а у меня деньги жгут карман. Теперь слушай: я плачу шестьдесят, но ты в следующем месяце регистрируешь их по семьдесят. А крайслеровские бонды, что я купил в понедельник? Да. Выставляй по семьдесят пять. О’кей? Ты все понял? О’кей, договорились на двадцать миллионов. Обмен активами по курсу фунта. Заметано. Спасибо, брат. С меня причитается.
В конце недели, с ужасом ожидая надвигающегося вакуума уик-энда, — хуже работы нет ничего, кроме ее отсутствия, — я сказал Бхавину, что потерял три миллиона фунтов.
— Блядь. Блядь, Чарлз. Как же так? Ты же вроде бы поосторожнее Янниса. Я думал, твоя проблема именно в этом. Яйца пожиже. Три миллиона. Черт. Яннис пусть и потерял все, что заработал, но по крайней мере в минус не ушел. Отличный у нас итог за неделю получается. И где носит, мать ее, Катрину? Я ее с ланча не видел. Ладно, иди. Отдыхай. Но на следующей неделе все восстановить. Вот увидишь, ты еще сделаешь к пятнице три миллиона. Береги себя, Чарлз. Береги себя. Ты хороший парень, Чарли.
Бхавин посмотрел на меня с надеждой, улыбаясь, а я подумал: вот ведь странно, он богат и всемогущ, а выглядит так, словно я нужен ему больше. Может, генеральный и впрямь старался подбодрить меня, но интуиция подсказывала другое, и я уже уловил в его словах заискивающие нотки школьного лузера, огребающего со всех сторон и в отчаянии таскающегося по площадке в поисках того, кому можно отдать свои карманные деньги. Я поблагодарил его и торопливо вышел из кабинета.
В тот вечер я задержался подольше, проглотил еще одну голубую пилюлю, но около десяти почувствовал резь в глазах. Мэдисон осатанело что-то печатала и не слышала, как я подошел сзади. Я положил руки ей на плечи. Она закончила работу, и мы вместе спустились в метро, нисколько не тяготясь молчанием. При расставании она почти рассеянно чмокнула меня в щеку, а ее тонкие, плотно сжатые губы дрогнули в подобии улыбки. В вагоне я задремал и, очнувшись на «Уимблдоне», обнаружил пьяного с усыпанной крошками бородой и грязными пальцами. Пристроившись рядом, он пытался незаметно вытащить мой бумажник из кармана пиджака.
Уик-энд прошел в тумане голубых пилюль. Я даже не пытался вести им счет и уже не думал о побочных эффектах: дневная сонливость сменялась к вечеру ощущением бодрости, чувство голода — приступом тошноты, а жуткая головная боль заставляла зарываться в матрас и под подушку. Поздно вечером в воскресенье я позвонил Веро. Она ответила густым сонным голосом:
Я отозвался не сразу — вылавливал подходящие слова в мутном мозгу.
— Веро. — Хриплый клекот и больше ничего. Я сидел, морщась от натуги, пытаясь произнести что-то еще.
— Ох, Чарли, Чарли.
Я выдавил из себя что-то, запнулся, перевел дыхание и услышал, как она прошептала:
— Прощай.
Молчание в трубке передразнило мое. В шкафчике на кухне нашлась бутылка водки. Первый глоток опалил горло, водка пролилась на подбородок, где и испарилась, оставив на коже ощущение прохлады и сухости. Я вырубился и проспал все воскресенье, лишь иногда выныривая из забытья и снова отправляя себя туда же с помощью пилюли или глотка водки.
