Свечи в гостиной догорели. Джо снова открыла окно, и лежавшие на полу воздушные шары зашевелились, заметались неприкаянно, словно заблудшие души. Пепел рассыпался по новому коврику, и темные пятна напоминали грозовые облака над пылающим закатным небосклоном. Я был изрядно пьян и, грубо притянув к себе Джо, впился ей в шею жадными губами. Она увернулась, хихикнув, и ушла в кухню. Я двинулся за ней, и мы вместе мыли посуду, прижимаясь друг к другу у маленькой раковины. Генри и Веро разговаривали, сидя на стопках книг.
В гостиной, когда мы вернулись туда с Джо, что-то незримо изменилось. Атмосфера сгустилась, будто затаившаяся на время депрессия, неотъемлемое свойство самой квартиры, расползлась, утверждая себя, теперь, когда противостоящие ей силы уменьшились количественно. Генри стоял у окна, прижав ладони к стеклу. Джо подошла к нему, положила руку на плечо и, наклонившись, закрыла окно. Шары затихли, улеглись. Веро смотрела на Генри влажными глазами. Внезапно, словно на нее что-то нашло, она вскочила неловко, опрокинув стопку книг, которая с мягким шлепком рассыпалась по полу.
— Совсем забыла. У меня же подарок от папы. Бутылка кальвадоса. Папа никогда не видел, чтобы кто-то пил кальвадос, как вы, англичане. Этот кальвадос делает один его друг. Десятилетняя выдержка. Крепкий, как огненная вода.
Пока она рылась в чемоданчике, я успел заметить, что вещи сложены в большой спешке, рубашки и жилетки скомканы, черные кружевные трусики просто заткнуты в угол. Откопав наконец бутылку без этикетки, она вытащила пробку и приложилась к горлышку, а когда оторвалась, по подбородку стекала золотистая струйка, а в глазах прыгало пламя.
— Кто хочет?
Я сделал глоток. Алкоголь обжег горло. Я поперхнулся, выпил еще и мгновенно ощутил приток энергии и сил. Джо и Генри тоже отхлебнули понемножку. Генри зашелся кашлем и тяжело свалился в кресло. Выглядел он неважно — уставший, постаревший, — и я вдруг осознал то, о чем раньше как-то не задумывался, — что мы все уже ближе к тридцати, чем к двадцати, что молодость уходит, что мы скоро станем взрослыми и несчастными и что нужно хвататься за каждый шанс, который предлагает жизнь. Я снова приложился к бутылке, ощутил, как кальвадос испаряется прямо у меня во рту, потряс головой.
Мы сидели и разговаривали. Веро говорила быстро, напористо, словно доказывая что-то, водя пальцами по пятнам, вдавливая пепел в ковер. Джо устроилась у ног Генри, прислонившись головой к подлокотнику кресла, а он поглаживал ее по волосам, пока она не уснула. Генри притих, и я заметил, что он старается не смотреть на Веро. Бутылка ходила по кругу, и комната начала расплываться, свет из-под нового абажура раздражал, и я поднялся и, качнувшись, подошел к окну. Веро тоже встала, смахнув с кофейного столика кальвадос. Бутылка свалилась на пол, срыгивая содержимое на коврик. Джо вздрогнула и проснулась. Улыбнувшись, она взглянула на осоловевшего Генри и рассмеялась:
— Ты совсем выдохся, Генри. Послушай, завтра утром мне надо быть в Хэкни. Мы устраиваем день рождения для мальчика, у которого только что умер отец. Чарли, можно мне взять несколько шаров? И послушай, ты не против, если я вернусь сегодня домой? Я так устала, а прошлой ночью еще и замерзла. А может, всем поехать сейчас в Ноттинг-Хилл? Места там хватит.
Я все еще стоял у окна. Веро погладила меня по спине, и я чувствовал тепло маленькой ладони. В стекле отражались ее глаза, резко очерченные скулы, дымчатые волны волос, призрачно вырисованные на фоне черноты. Я оглянулся, посмотрел на Джо и снова отвернулся.
— Поезжай домой, Джо. Веро остановится у Генри и Астрид, а я переночую один. Напомню себе, с чем расстаюсь.
Я подошел к ней, помог одеться, вызвал по телефону такси. Мы собрали обмякшие, печальные шарики. Джо обняла сгорбившегося в кресле Генри. Мы вышли вдвоем, и она прислонилась ко мне, уткнулась в плечо тяжелой головой. Я поцеловал ее в щеку, погладил по спине.
— Спасибо за все. Ты — замечательная. Ты сводишь меня с ума.
Такси унесло ее в холодную темень. Я помахал ей и, слегка покачиваясь, вернулся в квартиру. В комнате висела пелена дыма. Воняло кальвадосом. Генри посапывал в кресле, опустив голову на грудь. Веро стояла у окна, глядя на Мюнстер-роуд. Она медленно повернулась, и я увидел в ее глазах слезы.
— Чарли… О Чарли… — Она шагнула ко мне, и я обнял ее, прижал к груди заплаканное лицо. — У нас с Марком ничего не получается. Не складывается. Совсем. Он никак не уймется. Я его не устраиваю. Он все время кричит на меня…
Веро всхлипнула, отстранилась и, отойдя, опустилась на стопку книг и закрыла лицо руками. Я посмотрел на Генри — он зашевелился было, но снова обмяк и уснул.
