— Вера, погоди, только не убегай, — он перенёс левую ногу с крыльца на дорожку. — Пожалуйста, только не убегай. Только скажи мне, ну, в двух словах скажи только, за что. Только скажи, за что, и больше всё. Пожалуйста.
Она попятилась, испуганно или нервно.
— Мне очень жаль, но вы правда меня путаете с кем-то, — она допятилась до места, где дорожка упиралась в проезд между домами. — Мне очень жаль.
На слове «очень» она резко отвернулась и зашагала в сторону двора, колотя асфальт под бурлящими лужами. Каблуки. У неё не было таких высоких каблуков. На зимней обуви не было, и на осенней как будто не было. Но опять же: про каблуки он думал тысячу раз, но потом, и зимние сапоги жены втихую сличал с босоножками тоже потом, и Вериной походкой пытался ходить не раньше того июля, на даче, да и вообще все упражнения в сравнительном анализе, все усилия использовать голову по назначению возобновились даже не через пять минут, а после второго ужаса — того, что случился в машине, а до ужаса в машине ещё предстояло дожить каким-то другим Мишей — каким-то Анти-Мишей из табакерки, который заорал:
— Вера!!! — и сорвался вслед за фигурой в кожаном плаще.
Он догнал её уже во дворе — проезд тянулся дальше, мимо мусорных баков и детской площадки, до череды тополей вокруг приплюснутого детского сада. Он обогнул эту Веру слева, разворачиваясь на ходу, и раскинул руки.
— Вера, стой! Стой, говорю!
Она остановилась. Её глаза, и без того большие, стали огромными. Рука с пакетом прижалась к животу. Со спиц дрожащего зонтика срывались капли.
— Я бы показала вам паспорт, что я не Вера… — забормотала она скороговоркой. — Там у меня написано моё имя, Миронова Ольга Валерьевна, я клянусь вам, я клянусь, я бы показала, если б у меня был с собой, вы бы увидели, что вы меня с кем-то другим, что вы меня перепутали. Я паспорт дома обычно оставляю, чтоб не потерять, мне просто он обычно не нужен, женщин же обычно не останавливают… — в животном страхе за стёклами без оправ появился заискивающий блеск. — Клянусь вам. Вы мне не верите? Подумайте, ну зачем мне вас обманывать…
Вода на затылке у Миши собралась в струйку и просочилась под воротник рубашки.
— Вот и я тоже хочу знать, — поёжился Миша, не опуская рук. — Я тоже хочу знать. Есть у меня такой вопрос. Очень такой философский.
«Понимаешь, да?» — пискляво передразнил он. — Ну зачем, думаю, Вере меня обманывать? Вера же умная, Вера интеллигентная. Вера диссертацию пишет про сознание. Вера зверей жалеет, Вера уши лечит про гуманное обращение. У них «феноменальное сознание», у зверушек, да? Они угнетённые, как женщины. Им надо права, как женщинам, давать. Это только у Миши — у Миши нет ни хера никакого сознания феноменального, с ним не хер церемониться. Чисто теоретически если, то можно было по-человечески, да? Позвонить, да? Можно было сказать: «Верни, Миша, ключи и уйди на хуй из моей жизни». Миша что — Миша отдал бы ключи без разговоров. Пошёл бы себе на хуй — и ни-ка-ких! вопросов! вообще! Но неее, мужики — это ж не люди, куда там нам. Мы коллективное бессознательное — вот мы кто. На хера по-человечески, да? Нецелесообразно… Эй-эй-эй, ты куда это пошла? Стой, сука, ты куда пошла?!
Она стала пятиться ещё в середине его монолога, короткими шажками, неотрывно глядя в его глаза, и он машинально двигался следом, постепенно сводя раскинутые руки, как будто готовился обнять её. Теперь, на линии домов, она рывком отвернулась и прямо по раскисшему газону бросилась обратно к дверям магазина. Каблуки сразу же подвели её: не сделав и трёх шагов, она подвернула ногу и выронила зонтик, пытаясь сохранить равновесие. Она бы упала, если бы Миша не догнал её — если бы он не схватил её за плечи и не стиснул, как шаткий манекен.
— Никуда, блллядь! никуда ты не убежишь! пока не объяснишь, блллядь! основной вопрос философии! Давай, сучка!!! Объясняй!!! Давай, сучка!!! Давай!!!
Она тоже закричала, пронзительно и почему-то хрипло, словно что-то застряло в горле, но в первые мгновения не пыталась вырваться, и он исступлённо тряс её лёгкое тело, продолжая орать матерные оскорбления. Наконец она оправилась от шока, она бешено дёрнулась вперёд, а когда ей не удалось вырваться, изогнулась и впилась зубами в пальцы его левой руки. Он заревел и разжал пальцы, и она тут же высвободилась, но вместо того чтобы бежать, обернулась к нему и огрела пакетом с продуктами.
Удар пришёлся на левую сторону головы. Было не очень больно — в ударной части пакета не оказалось ничего жёсткого или острого, — но от неожиданности Миша подкосился и рухнул на край газона, выставив локоть навстречу поребрику. Когда он поднялся, скрюченный болью в руке, Вера с короткими чёрными волосами уже стояла у крыльца магазина, а по газону, прямиком к нему, бежал мужик в мешковатой форме вневедомственного охранника. Он был щуплый и давно не молодой, с трагическими усами поперёк облысевшей головы, но он был охранником в форме, а также посторонним, чудовищно посторонним человеком, и это подействовало на Мишу отрезвляюще.
