— Всё, мужик, всё, — не разгибаясь, Миша вскинул здоровую руку ладонью к охраннику, как будто изображал нациста, растерявшего былой азарт. — Ухожу, ухожу. Сам ухожу, видишь?
Охранник приосанился на безопасном расстоянии от Миши.
— Вот и давай! — он махнул рукой в сторону улицы. — Давай отсюда!
— Всё в порядке, мужик… — Миша пошлёпал в указанном направлении. — Ты только не переживай…
— Давай, давай! Постыдился бы хоть, гадёныш! Руку на женщину поднимать… — посетовал голос охранника, отдаляясь. — … Девушка, он вас ничего — не повредил там? Милицию вызывать будем?
— Нет, не надо милицию, нет… — донеслось до Миши. — Со мной всё… Всё нормально, пусть он уйдёт просто…
Она сказала ещё два или три предложения, но по Савушкина неслась кавалькада энтузиастов на двухколёсных драндулетах, и Миша не разобрал последние слова. Там вроде бы мелькнуло «не любила» или «не убила», и померещилась его фамилия в дательном падеже, хотя по здравом размышлении, то есть на следующий день, он не смог придумать ни одной вменяемой причины, по которой Вера могла бы назвать его фамилию, тем более в дательном падеже.
Пасмурная муть, долго не подававшая признаков времени, начинала темнеть. В каком-то углу неба садилось солнце. Миша перебежал улицу. Когда он оглянулся в последний раз, уже с той стороны, у крыльца магазина было пусто. Судя по всему, Вера в деловых очках зашла внутрь, вместе с охранником.
Она жила где-то поблизости, сто процентов. На следующий день он предъявил себе две железные улики: набитость пакета и унылость батона. Кто, идя в гости, купит такой батон? Только первокурсник, освобождённый от платы за общежитие. Нееет, она жила поблизости, в одном из домов вокруг детского сада. Можно было вернуться и выследить. Ведь можно же было. Можно было дать ей пройти мимо, а потом зайти в магазин, отдышаться, купить хлеба и творога, прожить несколько дней, вернуться и выследить. От работы минут восемь — хоть каждый вечер приезжай.
Он не приехал ни разу. Да, верно, голова на следующий день работала, как новенькая, в ней массово высвечивались меткие наблюдения и дальнейшие действия, но было уже слишком страшно. Потому что в тот вечер, перебежав дорогу и бегло оглянувшись, он прошёл вдоль обочины до своей машины. Открыл дверь. Снял промокший пиджак и швырнул на заднее сиденье. Сел за руль. Захлопнул дверь. Какое-то время глядел в стекло, за которым по-прежнему маячил зад газели. Трижды посмотрел на часы. Похрипел, пытаясь выплюнуть или проглотить жжение в горле. Положил руку на руль. Облизнул губы — почему-то сухие, детские, как в шестиметровой кухне на улице Народной. Завёл машину. Включил дворники. Решительно подал назад, дёрнулся влево и врезался в автобус, подъезжавший к остановке.
