На этом диалог обрывался. Миша вычитал оба ЖЖ от последнего до первого поста, но «Кукушкину В.» там больше не вспоминали. Месяца два он выстраивал в уме послание к юзеру rainbows_end. Придумал десятки вариаций на тему «Ээээ, о ком это вы?» От каждой вариации воротило с души. Каждая так и осталась в уме. Но теперь это не имело значения. Имело значение то, что связь между Верой и Бельским появилась в его голове на год раньше записи rainbows_end. Либо он получил сигнал из космоса, либо узнал от Веры. А если узнал от Веры, значит, три года назад она существовала. Что и требовалось доказать.
Второе доказанное свойство реальности переплеталось с первым: Вера, которая существовала три года назад, в некоторых случаях говорила правду. Ему, Мише. Как минимум, она представилась настоящим именем. Рассказала о знакомстве с Бельским.
В-третьих, с большой долей вероятности, Вера не просто существовала — она была жива и здорова. Бельский говорил о ней в шутливом тоне. Дал наказ передать ей привет. Либо Бельский полный мудак, либо ничего смертельного на Радищева не случилось. Миша, воспитанный советскими мультфильмами, не верил, что во главе кафедры онтологии и прочего может стоять полный мудак. Значит, жива и здорова.
Две недели он упивался вновь обретённой верой. Ему казалось, что в новогоднюю ночь, около четырёх утра, когда пьяные взрослые уже храпели за стеной, он тихо слез с кровати, прошёл на цыпочках мимо спящего брата, выглянул в большую комнату и застукал у ёлки всамделишного Деда Мороза. Ему казалось, что он включил на кухне телевизор и поймал сигнал от братьев по разуму. Открыл почтовый ящик и нашёл рукопись «Гамлета» за подписью «В. Шекспир», нотариально заверенную королевой Елизаветой. А главное, ведь это совсем не я развёл аналогии для пущей литературности. Про Деда Мороза с инопланетянами Миша думал сам, изо дня в день. Я только Шекспира приплёл.
Затем наступило двадцать второе. В тёщиной комнате, где они доживали последние дни в Питере, штабелями стояли чемоданы и коробки. Штабеля предстояло запихнуть в машину, причём запихнуть так, чтобы осталось место для него, жены и Катьки.
Вечером в ту субботу ждали друзей на безалкогольные проводы. Днём надо было свозить Катьку на прощальный лимонад с подружкой, которая будет напрочь забыта ещё до конца года. Плюс что-нибудь непредвиденное. Недоупакованное. Недокупленное.
Миша встал в семь утра. Жена оторвала голову от подушки и спросила, чего тебе не спится. Он был готов к этому вопросу. Сказал, что хочет напоследок прокатиться по городу. К полудню железно вернётся. Внезапно жена села, свесив ноги с дивана. Подожди меня, зевнула она, ища ногами тапки. Я тоже хочу. Миша медленно расстегнул только что застёгнутую пуговицу на рубашке. Что? сказал он. Я тоже хочу, повторила жена. По городу покататься напоследок. Миша вторично застегнул пуговицу. Спала бы лучше, прошипел он, глядя в пол. Завтра вставать в шесть утра. А я и встану, парировала жена. Мне-то что. Мне за рулём не сидеть. Она потянулась, выгнув спину под бледно-лиловой ночнушкой. Или что — мне нельзя с тобой? В её голосе появилась насмешка. Автоответчик хотел гавкнуть: «Что значит «нельзя»? Одевайся, поехали» — но в последнюю долю секунды Миша упредил его. Днём вместе прокатимся, отрезал он. Когда Катьку к Арсёновым повезём. Сейчас я один хочу. Он покосился на жену и успел заметить на её лице выражение, которого там раньше не было. В рутинной ухмылке сквозила понимающая, почти материнская брезгливость — как будто жена знала, что он собирается нашкодить, и знала, как именно, и знала, что не в первый раз, и не подавала вида, потому что все эти выходки были этапами какого-то гадкой, но благотворной процедуры с гарантированным исходом. Пааанятно, сказала жена, падая обратно на простыню. Ну давай. Езжай. Миша открыл передёрнутый рот, но опять сумел осадить автоответчик. Буркнул что-то вроде «извини». Из комнаты вышел в смятении. Впрочем, уже через пять минут, когда он искал сыр в холодильнике, мимолётные странности на лице жены потеряли значение. Ещё через полчаса, за рулём, он вообще не помнил, с каким выражением она смотрела на него именно в то утро.
Был, кстати, апрель. Отовсюду светило солнце. Субботние люди, мимо которых Миша ехал в центр, жмурились и разглядывали тротуары. Оттаявшие деревья пылились в ожидании листьев.
В центре можно было убить двух вечных зайцев: время (насмерть) и ложь (задним числом). Притвориться, что катаешься по городу, как честный человек с романтическим вывихом. На Невском он даже радио выключил для убедительности. Чтобы попса не умаляла торжественности момента. Проехал мимо коней, Адмиралтейства, Исаакиевского собора, Новой Голландии. Пытался смотреть на них как-то иначе, чувствовать нечто особенное, прощальное, но не чувствовал ничего, кроме желания промотать утро сразу до половины десятого.
